осмеянной. Мир сразу стал для нее безликим: предметы, которые Муха распознавала, как все собаки, по запаху, потеряли свои особые приметы и стали одинаковыми. Спустя некоторое время обоняние вернулось, но Лобуса Муха невзлюбила и стала бояться. При встрече с ним Муха жалась к людям: она заметила, что при людях Лобус к ней не приставал.

Но такие случаи были редкими. Команда крана хороню относилась и к Мухе, и к Гошке, делившими с людьми все радости и тяготы судовой жизни, все штормы и пурги, которыми так щедра Камчатка. Никогда еще у Мухи не было своего угла, своей подстилки и своей миски, в которой она трижды в день получала вместе со всеми вкусную горячую еду. Муха поправилась, шерсть у нее стала лосниться, глаза повеселели.

Собака тоже старалась услужить людям. Когда кто-нибудь из команды сходил на берег, она всегда сопровождала людей и бежала впереди, задорно закинув на спину баранку хвоста. В судоремонтных мастерских она шла вместе с хозяевами в цех, семенила впереди по проходу между тесно стоявшими шумными станками, поминутно оглядываясь и стараясь не показать вида, что ей страшно среди грохочущих машин и она готова в любое время дать стрекача. На улице матросы иногда шутливо науськивали Муху на встречную собаку или на своих знакомых, и она, ероша шерсть, разыгрывала нападение, потешно отталкиваясь всеми четырьмя лапами. После этого, переваливаясь на кривых ногах, она тут же возвращалась к своим, очень довольная исполненным заданием.

На кране Муха нашла серьезное и полезное для команды дело. Заметив, как матросы ставили капканы-крысоловки – за каждую пойманную крысу по принятому на кране порядку поймавшему полагался внеочередной выходной день, – она тоже приспособилась вместе с Гошкой ловить крыс, с которыми у Мухи были старые счеты со времени житья в портовых пакгаузах. Как только в помещении появлялась крыса, охоту за ней начинал Гошка, а Муха занимала пост возле крысиной лазейки. Обычно крыса увертывалась от Гошки и мчалась в убежище, но тут ее встречала Муха. Гремя мебелью и посудой, она сбивала крысу грудью и душила, стараясь избежать болезненных крысиных укусов. Охота велась вдвоем, но крыса становилась трофеем только Мухи. Она брала добычу в зубы и тащила показать кому-нибудь из людей, беззлобно рыча на Гошку, когда он к ней приближался.

В один из штормовых дней кран был вызван срочно к судоремонтным мастерским. С бухты дул жестокий ветер, тяжелые волны били в набережную, взрываясь каскадом белых брызг. Кран качало, натянутые на стреле тросы гудели. Обычно в такую погоду работы не производятся, но на этот раз грозила авария: волны разбили набережную и берег заливала вода. Нужно было переставить краном стоявший на берегу в ремонте катер. Его опоры подмыло водой, и катер мог завалиться. Встревоженный Николай Николаевич, стараясь перекричать ветер, отдавал приказания. Под порывами ветра кран наваливался на причал, в щепки мочалил деревянные прокладки-кранцы. Муха тоже вышла на палубу. Она глядела, как строповщики торопливо заводили под катер тросы, как раскачивался на стреле тяжелый гак[29]. Тревога людей передалась и собаке, она суетливо бегала по мокрой, уходившей из-под ног палубе. Наконец катер был подготовлен к подъему, но случилось непредвиденное: на раскачивавшейся стреле крана с блока сошел трос. Медлить было нельзя. Кранмейстер послал завести трос Лобуса, но тот отказался.

– Кто же полезет? – сердито спросил Николай Николаевич. – Почему должен лезть кто-то, если это твоя работа?!

– Кран должен работать при волнении не более трех баллов, а при таком штормяге пусть лезет кто хочет!

Тогда кранмейстер полез на стрелу сам. Собака с тоской смотрела, как Николай Николаевич, немолодой уже человек, карабкался наверх в паутине стальных конструкций стрелы, гудящих от штормового ветра, металась у трапа и пыталась лезть вслед. Но на помощь Николаю Николаевичу уже поднимались два матроса. Втроем они быстро устранили неполадки и спустились, закоченевшие на ветру, с посиневшими негнувшимися руками.

Через несколько дней после этого случая Лобус собрал свой чемодан и, не простившись, ушел с крана. О нем не сожалели. Без Лобуса Муха почувствовала себя на кране свободнее.

И опять потянулись трудовые дни. Кран ходил по бухте и поспевал всюду, где нужно было поднять или перенести тяжести, – и в порту, и на строительстве нового причала, и в судоремонтных мастерских.

Как-то погожим вечером боцман Гаврилыч занялся после работы рыбной ловлей. Рыба почти не клевала, лишь изредка попадались, на Гошкино счастье, головастые, с растопыренными плавниками бычки. Гошка и Муха сидели рядом и наблюдали за ловлей: Муха на палубе, а кот – на сложенных ящиках. С бухты бежал свежий бриз, в борт крана пошлепывали волнишки. Слегка покачивало, и швартовный трос, поскрипывая, терся о ящики. Вдруг верхние ящики поползли, рассыпались с грохотом по палубе, и Гошка не успел глазом моргнуть, как очутился за бортом. Он отчаянно забарахтался в воде и стал тонуть. Муха заметалась по палубе, растерянно и тоненько заскулила, затужила и вдруг – будто кто-то подтолкнул ее – прыгнула за борт.

Но недаром говорят, что один подвиг рождает другой. Увидев Гошку в воде, Гаврилыч отбросил удочку и, скинув лишь бушлат, тоже прыгнул с крана. Схватив за шиворот кота, он выкинул его на палубу, а затем подал выбежавшим матросам и Муху.

Гаврилыч после холодного купания отправился в горячий душ, а Гошку обтерли старым одеялом и уложили в теплую сушилку рабочей одежды.

В этот вечер Муха и Гошка забыли об охоте на крыс. Они лежали на грязной спецовке, и Муха облизывала мокрого Гошку. Шерсть на нем слиплась, и ошейник из медной проволоки, надетый, как у всех корабельных кошек, для защиты от действия вредного судового электричества, ранее почти незаметный, болтался на шее. Вечером Муха даже не пошла проведать Николая Николаевича. Но тот, прослышав о происшествии, пришел с Гаврилычем сам.

– Эх ты, горе-рыболов, Гошка, – потрепал кранмейстер вздрагивавшего всем телом кота. – Как же это тебя угораздило? А ты молодец, Муханец, тебя хоть к медали «За спасение утопающих» представляй. Герой!

Несколько дней Гошка болел. Он был невесел и лежал. У него был жестокий насморк. Муха носила ему из камбуза кости.

В один из солнечных июньских дней Николай Николаевич приехал в порт на своем «Москвиче», отдал на кране необходимые распоряжения и покатил на аэродром, захватив с собой Муху. Никогда в жизни ей не приходилось мчаться с талой скоростью. Она тянулась в приоткрытое окно, за которым стремительно неслись дома, машины и люди, и ветер сушил ей нос, кидал мимолетные дорожные запахи.

На аэродроме было