не спал нынеча, – заметила Антонина, облокотившись о перила и встав рядом.

– Не спал, какой тут сон, – выдохнул тот вместе с колечками дыма, – Голова кругом идёт. Ничего не соображаю. По деревне уже болтают всякое. Спрашивают у меня, что случилось. Я отвечаю, что рыбачить Юрка поехал, да плохо ему сделалось, из лодки вывалился, ко дну пошёл. А Тимофей, дескать, спас его.

– Вот это ты хорошо придумал. Мы, конечно, правду-то опосля всё равно людям расскажем, но пока незачем. Дело можно спортить. Я вот зачем пришла-то. Помощь мне нужна, Степаныч. У меня на чердаке валяется старая, маменькина ещё ступка да жернова. Выбросить – рука не подымается, а за ненадобностью, штоб в избе место не занимало, я их туды и подняла, покуда ещё силы были. А теперича и не подыму их. Увесистые, сам понимашь. Одной мне не снять. Дак ты мне пособи.

– Да не вопрос. Только на что они тебе?

– Кости буду молоть, – коротко ответила та.

Степаныч, подавившись дымом, закашлялся, и уставился на землячку.

– Ты это что же, на погосте промышляешь, покойников откапываешь для своих зелий?

– Да что ты несёшь! И не гляди эдак, не сошла я с ума, – отмахнулась Антонина, – Всё верно баю.

– Какие ещё кости, Никитишна? Ты чего удумала? Да и не возьмут, чай, жернова кости-то.

– Возьмут, не боись. Старые они, кости эти. Много усилий не потребуется. Мне их надобно в порошок растереть.

Председатель ахнул и дёрнул рукой, обжегшись о дотлевшую папироску, бросил её на траву, спустился с крыльца, притоптал:

– Тьфу ты!…

С сомнением глянув на Антонину, он вновь спросил, приподняв бровь:

– Кости?…

– Да. С упырём этим, что в Апрашкином логу обосновался, кончать надо.

– Ничего не понимаю, – Степаныч погладил себя по лысеющей макушке, – Как это связано? Ты что, могилу его нашла?

– Лучше, Степаныч! Косточки-то его сами ко мне в руки приплыли! И Юрка твой в этом пособил! Знаешь ли, ради чего он на колокольню эту нырял?

– За кладом.

– А вместо клада вытащил он сундук с мощами, который я в Апрашкином логу видала! А в ларце том старый козёл свои мощи хранит, он их туды и спрятал, соображаешь? Там, где никому не найти. Ну, это он так полагал. А Юрка наш, вишь, и выволок их на свет Божий.

– М-да, – только и вымолвил Васильев.

– Колдун ужо ночью ко мне наведывался, грозил и просил мощи ему отдать. Без них ведь ему не воскреснуть. Да шиш там. У меня сундучок-то. И надо скорее, покуда светло, эту пакость перемолоть да по воде пустить.

– Как в сказке говорят – по ветру развеять? – хмыкнул Степаныч.

– У-у, не-не-не, эдакое гомно по ветру пускать всё равно, что мор наслать, – замахала руками Антонина.

– Да как же это Юрка их обнаружил? Чудеса какие-то.

– Как знать, может быть ктой-то нам помогает, – развела руками Антонина.

– Значит, никакого клада там нет?

– Я этого не говорила и утверждать не берусь, можа и есть чего. Сундучок этот Юрке могли подсунуть, нарочно, так сказать.

– Но кто?! Монахи, коих тыщу лет в живых нет?

– Где нет? На ентом свете? А ты думаешь, мир – это только то, что ты видишь, а дальше всё, обрубили, шабаш? Много их, Степаныч, миров-то этих. А смерти той и вовсе нет.

Она задумалась, после притопнула маленькой ножкой:

– Да что ж такое! Вовсе заболтал меня, словоплёт, а время-то идёт! Айда скорее, дела не ждут!

– Бегу-бегу, только Клавдии скажусь. ***

Потемневшие от времени жернова и такая же ступка с пестом стояли перед Степанычем и Антониной на траве, все покрытые паутиной и пылью.

– Что-то они мне доверия не внушают, – чихнув, сказал Степаныч, убирая от лаза на чердак деревянную лестницу, – Гнилушки уж, поди, совсем.

– Иди-кось, «гнилушки», – передразнила обиженно Антонина, – Тако дерево от времени лишь крепчает, каменеет, глянь, како отполированно.

Она погладила по боку ступку, любовно обтёрла передником.

– Чичас тенёты уберу и приступим.

– Я что, тоже буду кости эти молоть? – испугался председатель, – Я это… покойников до жути боюсь.

– А вроде воевал.

– Ну, ты не сравнивай. Там другое дело. Там бояться некогда. А вообще, я всегда мертвецов боялся.

Он поёжился.

– А тут тем более колдун вон какой.

– Сундучок тащи с сенцев, герой, – усмехнулась Антонина, – Да погодь-ка.

– Чего?

Она сняла с себя чёрный гайтан с небольшим спилом, на котором выжжены были символы, то ли солнце с крыльями, то ли звезда какая-то, Васильев не разглядел.

– Вот это надень.

– Чего это?

– Непрогляд. Чтобы колдун тебя не видал. Ему сейчас, как я молоть начну, тяжко будет. Попытается навредить тебе.

– А ты как же?

– На этой стороне у упыря на меня сил не хватит. Вот когда я в его вотчине была – другое дело, – Антонина пошла к сараю, – Неси уже. Там он, под лавкой приготовлен. Убрала, чтоб Варька не высмотрела. А то она та ещё востроносая, всё-то проведает.

Когда Степаныч вынес из избы и поставил на ещё зелёную по-летнему мураву ларчик, Антонина уже вернулась из сарая с мешком. Одним движением она открыла крышку сундучка и глазам Степаныча предстали жёлтые, восковые кости, местами покрытые сальным налётом, местами гладкие до блеска. Он отвернулся, чтобы не видеть, внутри сделалось нехорошо и затошнило.

– У всех осень наступила, а у ей мурава зеленёхонька, – ухмыльнулся Васильев, кивая на траву под ногами, – И скажи после этого, что ты не ведьма?

– Ведьма, ведьма, ссыпай в мешок.

– Что – ссыпать? – побледнел Васильев, – Я к тому, что там лежит, не притронусь.

– Тьфу ты, да кто ж тебя просит трогать? В мешок сыпь, говорю, – Антонина раскрыла мешок, будто на сборе картошки в поле.

Васильев приподнял сундучок и, не глядя, затряс им над мешком. С сухим стуком мощи посыпались вниз.

– Всё? – прошептал он, когда звук стих.

– Всё. Ступай к реке, сундук этот камнями заполни, да топи. Понял? Чтоб не всплыл вовек.

– Понял, – Степаныч обрадовался возможности удрать от участия в страшном деле, от одного лишь представления как начнут сейчас хрустеть человеческие останки у него начинало скоблить и крутить под ложечкой.

– Да как кончишь, вертайся назад. Я буду ждать.

Когда фигура председателя скрылась за воротами, Антонина положила мешок в широкую ступку и взяла в руки пест. Очертив им вокруг себя круг на земле, она обсыпала по окружности солью с семенами мака и сушёным зверобоем, затем зажгла три свечи внутри круга, воткнула их в землю, и, ухватившись покрепче за пест, зашептала обережное заклинание и с силой опустила пест на мешок в ступке. Раздался громкий треск и хруст. И в унисон с ним с ясного неба бухнул раскат грома, разразившись над деревней оглушительным грохотом, прокатился по крышам домов, эхом отразился от леса. Залаяли по дворам собаки, заголосили малые дети, старухи побежали укрывать скотину да собирать с верёвок бельё. Со всех сторон небесный свод стало затягивать чёрными, как смоль, грозовыми тучами. Начиналась буря.

Глава 36

Тяжёлым чёрным чугуном сковало небо, заволокло от края до края плотным покровом, накрыло ведьминым чернильным саваном, сокрыло дневной свет во мраке своём, и пришла на землю тьма. Лишь всполохи молний, густые и мертвенно-бледные, озаряли всё кругом, и в этих жутких, призрачных вспышках метались меж избами приблудившиеся к человеческому жилищу, явившиеся невесть откуда силуэты. Рваными хламидами, бесплотными телами в драных лохмотьях, летали по воздуху балахонистые тени, приближались к домам, заглядывали в окна, печные трубы, открытые на лето продухи. Люди попрятались от бури кто-где, перед этим загнав в хлева скотину, покинули спешно поля и огороды, где остался у кого-то неприбранный урожай. Грибники, побросав корзины, бежали из леса к деревне, напуганные столь резкой сменой погоды. Ненастье налетело вмиг, сходу, родившись посреди ясного сентябрьского дня. Мычали встревоженно коровы и лошади в стойлах, визжали свиньи и блеяли овцы, глупая птица – гуси, утки, индюшки и куры – тараторила на все лады, перекрикивая друг дружку и усиливая всеобщую панику. Что-то зловещее,