кровью. Иначе пробил бы он ему черепушку, расколол, как орех.

Опарин рубанул по воздуху ребром ладони и крякнул.

– Молодец, Юрка, что сообразил. Иначе бы кирдык тебе.

Тот лишь слабо промычал в ответ, после чего сжался весь и его вырвало желчью на песок.

– Да, мозги-то он тебе всё ж таки потряс малость, – сочувственно сказал Тимофей и посмотрел в сторону дороги – не видать ли грузовика.

– Ты-то как, Антонина? – повернулся он к Никитишне, – Как ты тут только оказалась?

– Да не спалось, вышла за ворота, – заплела Антонина, – Да решила до реки дойти. Бессонница мучает и ноги болят. Когда ходишь, всё ж таки полегшее. Ну, и приметила Юрку с этим. Он мне странным глянулся, я и пошла прямиком к Степанычу. Да, как оказалось, не зря.

– Не зря, мать, не зря, – согласился Опарин, – Один бы я не справился. Думаю, что этот подлюга и меня бы припечатал, как Юрку. Я-то, конечно, тоже не тюфяк, за жизнь свою поборолся бы, да только, знаешь, хитёр этот лещ, глаза у него такие… колкие, что крючки вон мои рыбацкие. Так и колют. От таких не знаешь, чего ждать. О, Степаныч едет!

Он кивнул в сторону дороги.

– Сейчас, паря, мы тебя доставим к врачам. Не боись, жить будешь. У нас на войне и не такие выкарабкивались.

Юрка снова застонал.

– Юра, ты говорить-то можешь? – склонилась к нему Антонина.

Тот снова замычал.

– Ох, ты ж, святые угодники, – прошептала Антонина, – Ну, ничо, ничо, выправишься!

Вдвоём с Тимофеем Васильев переложили Юрку на покрывало и погрузили в машину.

– Я и Клавке ничего не сообщил, – на ходу бросил Степаныч Антонине, – Ты уж сама ей скажи, будь добра, а? Помягчее только. Боюсь я, как бы её удар не хватил.

– Скажу, скажу. Не теряй время, поезжай.

Грузовик тронул с места, подняв пыль на дороге.

– Ты-то как? – спросил Тимофей Никитишну, – А то вон, глаза закатила, еле тебя Степаныч в чувство привёл.

Та лишь махнула рукой.

– В порядке я. Испугалась только, да и всё, вот и поплохело. Что мне сделается? Пойдём ко мне. Я тебя травками пользительными отпою и ещё чем погорячее, у меня имеется, да одёжу у печи высушим. Обогреться тебе надобно, Тимофей. Как бы не схватил горячку.

– Идём, мать, спасибо. Я и правда уже ни рук, ни ног не чую. Ой, да погоди-ка, я сундучок-то прихвачу. Зря что ли Юрка за ним нырял. И что только там такое, ума не приложу? Может они на лодке уже его везли откуда, да уронили? Вот Юрка и нырял за ним. Как думаешь?

– Да что я ду…

Начала, было, Никитишна и застыла на полуслове, увидев сундучок, который Опарин поднял с земли и прижал к себе.

– Увесистый, зараза, – пробормотал он.

– Мать честная, – только и вымолвила Антонина, обомлев, в тот же миг, едва лишь увидев находку, она узнала этот сундучок.

Глава 34

Всю дорогу от реки до дома Антонина молчала, погружённая в свои мысли, лишь торопливо, чуть ли не вприпрыжку, шагала по направлению к своей избе. Разные думки крутились у неё в уме – и про Юрку, и про Сиплого, и про сундук этот до боли похожий на тот, что видела она в Апрашкином логу у Ивана-колдуна.

– Да не может быть, чтобы это тот самый ларец был, ить старый хрыч дальше лога ходу не имеет. Или… врёт чёрт?! Но тогда для чего ему моя помощь, коли и сам он может по миру шастать? Хотя… насчёт лога может он и наболтал, да вот про могилу-то евойную так и ессь – свячёный кол да гвозди ему не вынуть. А кажного человека о таком не попросишь, ибо во-первых, другий человек испужается, завидев упокойника, а во-вторых, какой дурак на таку просьбу откликнется. Стало быть, потому и меня заманил… Но, ежели он по деревне гулять может, то дело плохо… Хотя и не имеет он большой силы, покуда с телом воедино не соединится, но на разные пакости и того хватит. Скорее бы до дому дойти, да эту находку открыть. Ведь, если там и вправду кости этого прохиндея, то это значит, что удача сама приплыла ко мне в руки.

И тут же стали сами собой припоминаться Антонине всякие случаи, что происходили в округе в разные годы. То на поле видали раз люди странного старика, который искал что-то в траве, а едва завидев людей, исчез, растворившись в воздухе. То из лесу выходил, со слов очевидцев, будто бы сам Леший – бородатый старик в старинном кафтане. То пропадала скотина, и вроде как думали на волков, или на то, что животина в болото забрела, а теперь вот как знать, может это колдун своему Хозяину кормёжку таскал? То дети малые а тем, как известно, поболе видно из мира сокрытого от глаз человеческих, лепетали о дедушке косматом, который их пряником манил, да с собою звал, на лошадке покататься.

– Не этот ли «дедушка» свои мощи на колоколенке и припрятал? Эва, каков орёл – доганулся, где никто искать не додумается. Ну да он нашего Юрку не знал, соколик.

Бабка Тоня ажно хохотнула, и Тимофей с недоумением уставился на неё. Наконец, дошли до избы.

– Ты, милок, одёжу свою на пол скидывай да в это одеяло закуткайся, и на печь полезай. Я чичас дровишек ещё подкину, чтоб погорячее стала матушка наша, после на стол соберу. На-ко вот тебе ишшо четушку, разотрись как следует. Внутрь-то не пей, у меня там ишшо имеется, я тебе за столом подам. Докрасна разотрись, не жалей, всё расходуй, и на печь полезай.

Тимофей кивнул и скрылся за занавеской, а Антонина засуетилась, бегая между столом и шкапом, доставая тарелки, чашки, хлеб, баранки и вынимая из печи большую сковороду с жареной картошкой.

– Как знала, с вечера большущу сковороду наготовила, рука сама взяла так. А нам с Варюхой много ли надо? Видать, чуяла, что сгодится нынче, гости будут. Обычно-то я помаленьку варю, а тут вона скока сготовила, как на свадьбу.

– Доброе утро, бабуся, – позёвывая, на пороге появилась Варя в сорочке и с распущенными по плечам кудряшками, – А ты чего так рано поднялась? И уже куда-то сходить успела?

– Успела. А ты чего встала ранысь, выходной же нынче, спала бы.

– Да не спится. Шум вот слышу какой-то…

– Дядька Тимофей у нас в гостях. Скупнулся он малость. А вода уж не летня, холодна. Ну до нас и добёг, чичас мы его накормим, чтоб обогрелся человек.

– О, – только и сказала Варя, – Я тогда пойду, причешусь.

– Иди-иди, – Антонине не терпелось скорее убедиться, тот ли это ларчик достал Юрка из реки на который она думает, и она с волнением поджидала Тимофея.

Едва тот показался из-за занавески, она сунула ему в одну руку стакан, наполненный пахучей прозрачной жидкостью, а в другую кусок хлеба с розовым кусочком сала и нетерпеливо велела:

– Пей скорей, да пойдём! Опосля уж и есть сядем.

– Куда пойдём? – не понял Опарин.

– Да ларчик же открывать!

– А-а, ну да, в сундучке-то этом явно что-то имеется, увесистый он, – согласился рыбак.

Махнув стакан, и крякнув в усы: «Эк. Крепка Советска власть!», Тимофей вдохнул аромат душистого хлеба и отправил его в рот.

– Ну, айда ларец твой глядеть, – позвал он, выдохнув.

– Погоди, – смутилась Никитишна, оглядев завёрнутого в большое одеяло Тимофея, – Куды в таком виде пойдёшь? Ишшо решат люди, что бабка Тоня на старости лет совсем рехнулась, да себе молодого кавалера завела. Чичас, я тебе дедовы штаны с рубахой принесу. Сам-то у меня тоже под стать тебе был, крупной, дак, думаю, аккурат тебе его одёжа будет.

Она сбегала к шкапу в передней, и вскоре принесла во что одеться, и сделав дело, они вышли в сенцы, взяли сундучок и отправились на двор, там уже рассвело и солнце осветило половину дорожки, бегущей от ворот к крылечку, а затем дальше к калитке, ведущей в огород. Мураву покрывали крупные капли дрожащей на лепестках росы, отражая в многочисленных зеркальцах своих раскинувшееся куполом небо. Под окнами, на клумбе, качали разноцветными