и компот из сухофруктов. Знал он также, что и охрана замка, и все работники, и начальство питаются из одного котла. Если на ужин свиной гуляш и компот из сухофруктов, значит, все будут есть свиной гуляш и запивать его компотом.

После семнадцати часов, когда работа с Эрвином Хёттгесом и Хорстом Лёром была закончена, он подошёл к дверям кухни. Огляделся — никого.

Ну, с Богом.

Открыл двери и вошёл.

Довольно жарко. Запахи готовящейся еды. Шкворчание и шипение. Стук ножей по разделочным доскам. Звук льющейся воды. Несколько человек в белых халатах и таких же шапочках деловито снуют туда-сюда, занятые своим делом.

— Что вам? — перед Максимом остановилась дородная женщина лет пятидесяти, облачённая в белый поварской халат. — Сюда нельзя посторонним.

— Прошу меня извинить, — он улыбнулся свой самой обаятельной улыбкой. — Мне очень нужен шеф.

— Зачем?

— Видите ли, моя жена беременна, и я хотел…

— Ясно, — смягчилась женщина. — Чего-нибудь особенного на ужин, да?

— Вроде того.

— Вон он, — показала женщина крупного мужчину с широкими покатыми плечами и выдающимся мясистым носом, который, казалось, жил своей жизнью, то и дело к чему-то принюхиваясь. — Колдует над гуляшом. Только халат наденьте.

— А…

— Сейчас, подождите.

Женщина нырнула в подсобку и тотчас вышла оттуда с чистым халатом в руках.

— Вот, возьмите.

— Спасибо. Ой, извините ещё раз, а шефа как зовут?

— Кох [1]. Герхард Кох.

— Символично, — улыбнулся Максим. — Спасибо, вы мне очень помогли.

Он поцеловал женщине руку (от чего та неожиданно зарделась) и направился к шеф-повару.

— Герр Кох! — с широкой жизнерадостной улыбкой начал Максим, подходя. — Наконец-то я вижу человека, благодаря которому питаюсь так вкусно и качественно, как, скажу вам честно и открыто, не питался никогда в жизни! Позвольте выразить глубочайшее восхищение вашим кулинарным талантом, а также поблагодарить вас от всего сердца за всё то, что вы делаете для нас, грешных…

Когда Максим хотел, он мог говорить без остановки. Этому нехитрому приёму он научился у одного своего приятеля времён студенческой юности. Тот при желании мог заболтать, кого угодно. Чем частенько пользовался на экзаменах, при соблазнении девушек или неприятных уличных встречах с хулиганами.

Кончилось тем, что герр Кох милостиво согласился приготовить что-нибудь лёгкое и необычное для беременной русской невесты этого безобидного психа по имени Макс Губер, с которым невесть почему так носится всё начальство.

В ходе продуктивной беседы Максим умудрился «нечаянно» свалить на пол стопку алюминиевых мисок, а также большой чайник с кипятком. И, пока, работники и работницы кухни под руководством Коха восстанавливали порядок, перешёл в сверхрежим и опорожнил большую часть фляжки с морфопропином в кастрюлю с гуляшом и остатки — с компотом.

После чего вышел из сверхрежима и кинулся помогать наводить порядок, причитая какой он неуклюжий.

— Идите, идите ужеотсюда герр Губер! — не выдержал Кох. — Не мешайте работать, пожалуйста. Я всё понял, вашу просьбу выполню, но только уходите, прошу вас.

— Ухожу, ухожу, — заверил Максим, прижимая руки к груди. — Ещё раз тысяча извинений.

Вышел их кухни и перевёл дух. Кажется, получилось. Теперь осталось недолго подождать.

К концу двадцать первого века, из которого пришёл Максим, немцы во многом утратили свою любовь к порядку и дисциплине. Но здесь, в тысяча девятьсот сорок втором году, эти их качества были ещё на высоте. Если ужин по расписанию в девятнадцать часов, то он начнётся ровно в девятнадцать часов, и ужинать будут все — от простого солдата и уборщицы до самого высокого начальства.

Все, кроме Максима и Людмилы.

Для невесты Макса Губера была приготовлена жареная форель с картофельным пюре, Максим же и вовсеобошёлся без ужина, сославшись на усталость и отсутствие аппетита.

Полчаса на ужин.

И ещё полчаса на то, чтобы морфопропин подействовал.

Он подействовал, как надо, и к двадцати ноль-ноль в замке Вартбург непробудным сном спали все.

Людмила уже была полностью готова.

— Посиди ещё немного здесь, — сказал Максим. — Мне нужно кое-что забрать и всё проверить.

Он действовал быстро. Нашёл ключи от подвала и забрал, упаковав в большой прочный рюкзак, всю свою корабельную «заначку», до последнего предмета.

Отнёс рюкзак в гараж и уложил его в надёжный, скоростной Horch 830 — служебную машину господина штандартенфюрера Пауля Кифера. Туда же добавил две канистры бензина. Проверил бак (полный).

Заглянул на кухню, побросал в сумку хлеб, копчёную колбасу из холодильника, несколько банок разных консервов, несколько пачек чая, полтора десятка обёрток кускового сахара (по два куска в обёртке). Налил воды в большую флягу.

Зашёл в номер Эрвина Хёттгеса и Хорста Лёра, убедился, что господа учёные спят, как младенцы.

Отобрал для себя гражданский костюм Лёра, несколько рубашек, галстук, а так же его шляпу и ботинки (и костюм, и обувь вполне подошли по размеру). Позаимствовал чемодан и оставил на столе деньги за взятое.

Затем отправился в номер Йегера. Господин штурмбанфюрер спал в кресле, свесив голову на грудь. На полу — номер журнала «Signal», столе — початая бутылка коньяка и бокал.

Максим открыл шкаф, где аккуратно висела форма Йегера. Достал, нашёл в кармане удостоверение личности. Как он и предполагал, удостоверение Йегер поменять не успел, или не захотел, и на фото был изображён ещё без обезображивающего ожогового шрама на пол-лица.

Они с штурмбанфюрером примерно одного роста и сложения. Даже черты лица чем-то похожи — рубленые, чёткие. Носы прямые, подбородки твёрдые, волевые. Глаза разного цвета (у Йегера серые, у Максима карие), но на чёрно-белом фото это не особо заметно. На фото Йегер в фуражке, и это тоже хорошо. Во-первых, головной убор закрывает волосы, которые у Максима темнее, а во-вторых, отвлекает внимание от самого лица.

Здесь же, во внутреннем кармане, Максим нашёл и водительские права Йегера, выданные в тридцать девятом году. Тут на фото штурмбанфюрер выглядел моложе, был без головного убора и в гражданском костюме.

Максим переоделся, надел фуражку и портупею с люгером в кобуре, натянул вычищенные до идеального блеска сапоги, которые так же оказались впору. Посмотрел в зеркало, кривовато усмехнулся — так, как иногда усмехался сам Йегер.

Сойдёт. Не идеально, но сойдёт.

Теперь главное.

Он подошёл к креслу, в котором спал штурмбанфюрер.

Вытащил пистолет.

Этот человек — враг и причинил ему столько горя, что убить его, как говорится, сам бог велел.

Максим передёрнул затвор, приставил ствол к голове спящего.

Один выстрел,