дверь в кабинет, но дверь, предательски скрипнув, не деликатно его выдала. Витя просунул голову в приоткрытую дверь, и его чувство самосохранения подсказало ему, что двигаться вперед не стоит. Наступила полная тишина. Было слышно, как запоздавшая муха, которая не успела спрятаться в щель и впасть в спячку, устало жужжала и билась в стекло. Именно это жужжание ввело в ступор всех тех, кто находился внутри. Жужжание мухи звучало как какой-то сдерживающий фактор. Прошло несколько секунд. Тот, кто находился рядом у окна, ногтем придавил муху. От нажима муха гулко лопнула.

Виктору бы помолчать и тихонько ретироваться, но его натура, а вкупе с ней его язык никогда не знали покоя. Витя тихо, сдержанно, но довольно-таки внятно в полной тишине сказал:

– Нужно было залить не 95-й бензин, а 76-й, в том-то и ошибка. Как ремонт сделаете, то в следующий раз попробуйте именно 76-й, в нем октановое число поменьше!

Данный Витей совет произвел эффект разорвавшейся бомбы. Эффект был неописуемым.

Раздался дикий рев, попытка взять Витю за грудки не увенчалась успехом, поскольку Витя, быстро шмыгнув за дверь, захлопнул ее перед самым носом ревущего. Не успев затормозить перед захлопнувшейся дверью, пострадавший врезался в нее. Как удалось Виктору избежать физической расправы, а может, даже и не удалось, никто у него не спрашивал, а сам он не рассказывал. Говорил, что тот гонялся за ним долгое время, чтобы воздать по заслугам, но, видимо, кто-то тому разъяснил, что такое есть человеческая глупость и жадность.

Глава тридцать первая

Плакать или смеяться?

Принято говорить, что мужчины не плачут!

Плачут, да и еще как. Плачут по-разному. Кто тайком утирает слезу, как говорят, кто молча сглатывает слезы, кто плачет, еле сдерживая слезы, и только желваки и дергающийся кадык выдают душевное напряжение.

Что я могу сказать читателю насчет этого?

Да, плачут все и каждый по-своему, как я уже сказал, и это нормально, ибо организм у всех одинаково устроен, а вот душа у каждого своя, особенная. Но каждая душа чувствует, любит, ненавидит и переживает и боль, и радость. Можно много говорить об этом.

Вот тогда только была написана юмористическая глава, в которой мы все вместе и смеялись, и плакали. Смеялись и плакали от смеха, потому что мы захотели все вместе посмеяться над этим, и буквально через несколько дней Игоря Бодня, с позывным Боба, одного из самых смешных персонажей моего рассказа, не стало – он ушел из жизни. Везли его в госпиталь, но машина, на которой везли Бобу, попала под сильнейший обстрел укронацистов, и в этой суматохе от напряжения сердце Игоря не выдержало и остановилось.

Мы, все те, кто виделся с ним буквально вот-вот, несколько часов назад, были ошеломлены этим известием. Мы, сталкивающиеся почти каждый день со смертями своих друзей, товарищей, однополчан, как бы уже должны привыкнуть к этому, но нет, к этому привыкнуть невозможно. Единственное, что можно было бы отметить, так это то, что к смерти мы почти все стали относиться спокойно, можно сказать, философски.

Дни шли за днями – задождило. Местные собаки стали таскать наших кур. Обстрелы почти прекратились, поскольку наши войска пошли в наступление, но, так или иначе, переправы через Днепр оставались для противника лакомым куском, и попытки раз через раз попасть в них оставались для укров целью номер один.

Так, десятого сентября мы с Виктором (Хамом) готовили для всей роты зеленый борщ. Именно для этой цели Витя привез говядину, зелень и все необходимые ингредиенты, кроме яиц, поскольку их я позволил себе с особым шиком позаимствовать со своей куриной фермы. Наши несушки давали яйца довольно-таки исправно, и два десятка яиц ушло на сорокалитровую кастрюлю. Борщ удался на славу, и к нам ринулись с тарелками со всего батальона все желающие. Единственное, что омрачило всем это действо, в тот момент, когда я с Витьком резал лук и натирал морковку, за спиной раздался мощный взрыв. Все кинулись врассыпную. Это был «Хаймерс». Мы с напарником продолжали свое дело. Через несколько секунд раздался еще один, уже ближе.

Та-а-ак, – подумалось мне, – тут уже шутки плохи. Пришлось шмыгнуть за Виктором в укрытие, и как раз вовремя!

Вот тут уже взрывная волна (хорошо без осколков) ощутимо толкнула в спину так, как если бы кто-то стукнул кулаком по спине.

Практика показывала, что выстрелов должно быть не меньше шести. Насчитав их нужное количество, можно было вылезать из укрытий и продолжать свои дела, поскольку неприятельский расчет должен был быстро улепетывать, чтобы их не уничтожила наша артиллерия.

Солдатская каша всегда на первом месте

Огромная бадья зеленого борща была съедена быстро

Конечно, было очень приятно слышать благоприятные отзывы от ребят, а как же иначе? Я всегда говорил всем:

– Если кто проголодался, приходите ко мне, и я все дам, что есть у меня в наличии – и тушенку, и вафли, и печенье.

Не будет секретом, если я скажу, что прежний старшина был не просто прижимистым человеком, а просто жмотом и разгильдяем. В конечном итоге, у меня все были и одеты, и обуты. Мало того, я умудрился для некоторых ребят раздобыть и теплые свитера, и штаны, и куртки, поскольку впереди были холода, и важно, чтобы боец не перемерзал. Уж я-то хорошо знал, что это такое! Да, собственно говоря, мы все это прекрасно знали еще с Макеевки, о чем я писал ранее.

Но порою некоторые события удивляли более чем обычно.

Как-то раз, когда мы с нашим ротным Чеченом ехали после очередного сопровождения наших ребят, а это развоз по секретам, на переправу и по другим боевым точкам, Руслан мне сказал:

– Старшина, а зайди сегодня, как приедем, к комбату. Там пришла от крымских казаков гуманитарка, получи на нас, на всю роту.

– Будет сделано, командир, – ответил я.

И, надо сказать, я этого не забыл, поскольку привык выполнять все точно и вовремя. Как обычно, Док, один из наших главных медиков, он же и водитель таблетки (медмашины) зарулил в нашу часть, и мы, выскочив из машины, пошли заниматься каждый своими намеченными делами. Еще подъезжая, я увидел комбата, который, как всегда, ошивался возле кухни. Трудно сейчас вспомнить, что его