Жизнь в толстяке едва теплилась. Он полусидел в неудобной позе, привалившись спиной к изгибу полозьев. Глаза были прикрыты, но большой живот то и дело приходил в движение, вздымался на мгновение и снова опадал.

– Исли! Исли! Это я, Ниеракт. Очнись! Что с тобой? Что произошло?

Отяжелевшие веки приподнялись, спекшиеся губы приоткрылись, и из уголка улыбнувшегося рта потекла струйка крови.

– Я пропустил самое интересное, – пробормотал Исли. – Не стал оглядываться, когда почуял неладное. Больше не совершу такой ошибки…

– Тебя ранили. Все обойдется.

– Нет, гончар, меня убили. Он ударил меня в спину. Чем-то очень острым, понимаешь. Оно все еще во мне. Трудно дышать…

Ниеракт обнял друга и с ужасом наткнулся левой рукой на нечто твердое. Еще один кинжал. Прошел сзади под ребро. Если его вынуть, Исли умрет сразу. Если поспешить, можно попытаться его спасти.

– Ахим! – крикнул Ниеракт. – Исли нужно везти к лекарю.

– Не нужно, – сказал над ухом спокойный голос толстяка. – Квалу…

Он не договорил. Ниеракт отпрянул и увидел, что все кончено: глаза закатились, рот открыт, дыхание остановилось.

– Тэвил!! Ахим! Он умер!

Ниеракт поднялся на ноги. Он где-то потерял варежки и теперь не чувствовал от холода, как сжались в кулаки побелевшие пальцы.

Старик уже оставил ту, которую только что оплакивал, и стоял в санях в полных рост, что-то высматривая.

– Нам надо идти за дикарями, – процедил Ниеракт сквозь зубы. – Нам осталось найти Гийса и этого Симу.

– Не найдем. – Ахим легко спрыгнул на снег. – Если ты еще не понял: никаких дикарей не было. – И добавил, опережая удивленный вопрос: – Покажи мне хоть один след, уходящий в лес или выходящий оттуда, кроме наших.

– Но…

– Это Гийс. Это он их всех убил и выручил вашего пленника.

– Гийс???

– Вот глубокие следы лошадиных копыт. Верхом сидели двое. Отправились туда. – Он махнул в сторону невидимых отсюда изб. – Уже далеко. Не догоним.

– Как… Это невозможно… Гийс…

– У меня были подозрения, но я никогда никому о них не рассказывал. Надеялся, что ошибаюсь. Я даже не мог предположить, что вы на него наткнетесь. Не предупредил Т’аману. Если бы я знал…

– Что знал?..

– Гийс рвался к власти. Ему мешал отец, и он убил его. Ему мешал твой друг Хейзит, и он добился его доверия и чуть не расправился прямо в таверне, но тогда ему помешали. Я слышал эту недавнюю историю. Понадеялся, что кто-то перехитрил злодея, и его самого взяли в заложники.

– Я видел их обоих, – пролепетал Ниеракт. – Они были приятелями.

– В том-то и беда. Теперь этот Гийс знает всё: где прячется Хейзит, где лежит тело Демвера, что я – это я. Думаю, возвратиться обратно я уже не сумею. Так что меня ты, можно сказать, спас. Правда, пока не понимаю, какой теперь с этого толк. Когда они обшарят мою бедную сторожку, у них в руках окажутся утерянные доспехи Дули. Незадолго до твоего прихода я получил их обратно.

Ниеракт не понимал половины того, о чем говорил старик, и думал почему-то о простуженном Шилохе, своем юном помощнике. Теперь враги придут и к нему в мастерскую. Ведь Гийс, действительно, слышал по дороге сюда все их разговоры. Если он, не моргнув глазом, порешил собственного отца и недавних попутчиков, ему ничего не стоит расправиться с теми, кто так или иначе с ними связан.

– Но Хейзит… причём тут Хейзит?

– Это долгая история, – почесал корявыми пальцами нос Ахим. – И лучше тебе её не знать. – Эй, ты куда это?

– Пойду предупрежу его. – Ниеракт уже шел прочь, глядя себе под ноги. – Дойду, высплюсь и пойду к своим. Что мне теперь еще делать?

– Постой, говорю!

Не обращая внимания на оклики, он брёл дальше, и остановился лишь тогда, когда с ним поравнялись сани.

– Садись, – бросил новый возница. – Нам по пути, гончар.

Ниеракт вздрогнул. С козел ему протягивал руку не Исли, а недавний сторож. В санях лежало тело одного только Демвера.

– Я надеюсь, Т’амана простит меня. Если всё обойдется, я обещал заехать за ней, забрать и похоронить по старому обычаю. Ты ведь знаешь, гончар, что раньше наши предки никогда не оскверняли землю трупами. Они сооружали большой костер и сжигали тело, помогая его частичкам вернуться к первоначальному Свету. К предкам. И глаза вытри. Не время и не место слезы лить. Пусть небо их оплакивает. Кто был нам близок, тот еще вернется. Не зря же тот древний обычай назывался «кродированием» – возвращением к роду!

Словно в ответ на его слова снег повалил с неба непроглядной пылью, и скоро лошадь, сани и два тихо переговаривающихся о чем-то своём седока утонули в белом тумане.

ЗИМНЯЯ ЖАРА

День у Валбура не заладился с самого утра.

Стоило тащиться в такую даль, чтобы увидеть на рыночной площади кислую морду Минтела, местного торговца, которому Валбур ещё до первых холодов сбагрил все свои корзины в надежде выручить за них хоть сколько-нибудь лишних силфуров и в коем-то веке обзавестись приличным мечом. Сегодня он был вынужден убедиться в том, что корзины как лежали вдоль задней стены лавки, так и лежат, а сам Минтел по-прежнему поёт свою любимую песню:

– Плохо идут. Ручки крепкие. Все, кому нужно было, купил, а им и сносу нет. Предупреждал тебя, надо похуже было делать, чтобы отрывались или дно отваливалось. Теперь вот не берут совсем.

Валбур смотрел в вытаращенные глазки Минтела и еле сдерживался, чтобы не садануть ему кулаком по скошенному подбородку. Так бы и удавил на месте собственными руками. Разве ж можно делать для людей товар таким, чтобы его через день-другой выбрасывать? Что будет, если кузнецы станут так же к оружию своему относиться? Вышел на бой, махнул мечом – а в руке одна рукоятка осталась. Рваная корзина к смерти не приведет, да только в любом случае нерадивого плетельщика ждал бы сокрушительный удар по гордости и самолюбию. Минтел этого в толк взять никак не мог и, похоже, не пытался. У торгашей, как лишний раз мог убедиться Валбур, совесть всегда чиста. Хотя бы в силу того, что она у них напрочь отсутствует, проданная вместе с чужим товаром.

Стоило же ему пересчитать оставшиеся корзины и напомнить Минтелу, что забирал он три дюжины, а десятка уже не хватает, то есть, что неплохо было бы, однако, поделиться барышом, тот расхрабрился, наговорил ему в ответ кучу гадостей, сказал, что, мол, проданы они были за сущую мелочь, от которой до сего дня ничего не осталось, уйдя на текущие расходы,