её. Она глаза открывает, улыбается. А я понимаю — ведьма. Дух болотный, выходит, ее поднял, оживил.

Парень помолчал, сглотнул.

— Проснулась, выходит, болезная? Что сказала? Ну? — с нетерпением проговорил Ефим.

— Я ей: стой, не двигайся. А ну как пальну, мало не будет! А она мне: не стреляй, мальчик, я очнулась, из сна смертного вышла.

— И что ж, не спрашивала, кто она? Где она? Как здесь оказалась?

Прошка покачал головой.

— Не спрашивала. Будто всё знает наперед, все ведает.

В лесу на несколько секунд повисла тишина.

— Газы это болотные… — пробормотал щербатый, но сам оглядывался не на болото, а назад, за спину.

Будто уже примеривался, куда бежать.

— Да будет тебе Прошка, — хохотнул дед. — Ну, очнулась баба и очнулась. Сам знаешь, что у них иной раз в голове творится. Куда она утопала?

— Здесь я, — проговорила Инга и вышла откуда-то сбоку, прямо из ольшаника.

Мужики вздрогнули. Ефим перекрестился.

— Эка! И вовсе она не квелая, — тихо сказал щербатый, невольно залюбовавшись Беловской и поглаживая рыжие космы. — Узка в кости, да стать есть.

— Худющая была, вот те крест, — пробормотал Ефим. — Будто, пока мы ходили, не только в себя пришла, а и окрепла. Статью налилась… вот чудеса.

Щербатый ещё тише выдохнул:

— Точно, что ведьма…

Девушка подошла ближе, как ни в чем не бывало окинула мужичков оценивающим взглядом, встала, рукой в бок уперлась, глаза прищурены.

— Я очнулась, — сказала Инга. — Где мои друзья? Отведите меня к ним.

— Да какие там друзья? Парнишка один был, и всё. Так и тот еле на ногах стоял. В поселение к нам отвел я его.

— А, ну да… один… — спохватилась она. — Далеко к вам идти?

— Пару вёрст, — ответил Ефим.

Он помялся, развязал вещмешок, протянул бутыль.

— Голова не кружится? Водицы хошь? Я прихватил.

Девушка подошла, взяла у старика литровую пластиковую бутылку и залпом ее осушила. Опустевшую с хрустом смяла и отбросила в сторону.

— Ничего себе… — выдохнули мужики.

— Вот как жажда-то тебя замучила, — пробормотал дед и бережно поднял бутылку, дунул в нее резко, распрямляя пластиковые бока. — Добро выбрасывать — грех, да и здесь бросать непочто. Пригодится.

Сунул её обратно в заплечный мешок и подхватил топорик.

— Ну что ж, хорошо, что сама, на своих ногах пойдёшь. Точно сможешь?

— Смогу, — улыбнулась Инга. — Я себя уже хорошо чувствую.

Повернулась к Прошке и добавила:

— Не бойся меня… Не ведьма я. Обычная.

* * *

Я наелся от пуза, откинулся на спинку лавки. Фух! Давно так не отъедался. Может быть, и вообще никогда. Иби, конечно, стала давать мне всякие советы по питанию, когда я решил укреплять форму, но… где ж она возьмёт таких огурчиков?

— Кушай, кушай, касатик, — засуетилась хозяйка. — Вот ещё блинков с мёдом попробуй.

В сенях гулко простучали шаги, и дверь распахнулась. В избу вошли двое рослых парней.

— Сыночки мои, — улыбнулась старушка. — Антип… и Гришенька.

Парни были хоть и не близнецы, а похожие. И друг на друга, и на Ефима.

— Доброго дня. Егор, — представился я.

— Городской? — хмыкнул Антип.

— Ну, да. А как ты определил? — спросил я.

— Пальцы у тебя ровные, гладкие. Ни топора, ни вил не держали. Ни одной мозоли, — ответил тот.

И усмехнулся.

— Садитесь, пока горячее, — сказала Агриппина.

Парни уселись за стол.

— Стало быть, самолёт тут над нами разбился? — спросил Гриша.

— Разбился, — подтвердил я.

— Много, что ли, народу там было?

— Немного, — ответил я.

Чего им объяснять, про Разумовского? Лишняя информация ни к чему. Достаточно, что трупы там уже были. И одного из них трупом сделал я. Неизвестно, как они относятся к тому, что один человек лишил жизни другого. Даже если тот уже почти не человек.

Для них, может, каждая тварь — Божья.

Я приглядывался к ним всё это время. Не похожи они на безобидных староверов. Хотя, если честно, я староверов раньше и не видел. Только слышал рассказы. Когда-то очень давно что-то о них писали в газетах, ещё тогда, когда, кроме газет, людям новостей больше взять неоткуда было. А теперь поток информации огромный, как океан, вот про них и забыли.

Иби подтвердила: да, вера в единого Бога тут прослеживается. Но уклад, обряды, бытовые мелочи — ни в одну из известных конфессий полностью не вписываются.

Связи с сетью у неё, конечно, всё ещё не было. Но интеллект, как ни крути, оставался интеллектом. Анализ, сопоставление, расчёт — всё шло внутри нее с той скоростью, которая человеку недоступна.

За окном залаяли собаки. Из распахнутого окна потянулись голоса.

— Вернулись! — воскликнула Агриппина, отодвигая занавеску. — С болота вернулись!

Я вышел во двор и замер.

Картина была совсем не такой, как я думал. Дед с топором, с ним двое мужиков — тут всё верно. Но они никого не несли. Рядом с ними шла… Инга. Сама, ровной походкой, без всякой помощи и поддержки.

Я почувствовал, как только что поглощенные разносолы неловко бумкнулись куда-то глубже в животе.

— Как такое может быть? — спросил я мысленно Иби. — Столько времени пролежала, и вот так…

— Не знаю, — ответила она. — С точки зрения физиологии это удивительно, конечно. После длительной обездвиженности мышцы должны быть ослаблены. Требуется реабилитация под присмотром специалистов, и она обычно длительная.

Мы подошли ближе.

— Спасибо, Егор, что спас меня, — сказала Инга.

Я насторожился.

— Ты удивлён, что я знаю твоё имя?

— Мы же раньше не общались, — ответил я.

Я уже кое-что знал об Инге, но пока только от её коллег или брата. А теперь эта девушка смотрела на меня прямо.

— Я всё слышала. Всё, что происходило вокруг, хоть и была в коме. Тело не слушалось, но сознание работало. Я и сама не знала, что так бывает — но чувствовала, слышала, думала.

Я снова обратился к Иби.

— Такое возможно?

— Да, — ответила она. — Это похоже на явление когнитивной изоляции. В медицине описывают состояние, при котором сознание сохраняется, но тело полностью обездвижено. Человек слышит, воспринимает информацию, способен мыслить, но не может подать сигнал вовне. Иногда это называют синдромом