разветвлений ощутил близость самки и притормозил, выпустив струйку темной ядовитой слюны. Хайр знал — самка почует его. Самка будет ждать. (Ирд содрогнулся, ощутив это чувство нечеловеческой похоти.) Потом продолжал свой путь.

Через несколько минт он был у цели.

Присутствие человека вызвало у хайра новый приступ слюновыделения. Сознание Ирда, ограниченное жалкими возможностями чужого естества, воспротивилось этому, и слюна застыла на полпути, так и не вырвавшись из приблизившейся к пленнику отвратительной пасти. Вцепившись двумя мощными резцами за свободно свисающий у головы человека жгут омертвевшей паутины, хайр принялся деловито разматывать ее. Странно: сознание Ирда в мозгу магрута не ощущало при этом никакой боли.

Когда пленник был размотан, хайр обнял его мохнатыми лапищами и, с силой потянув к полу, сорвал с потолка. Потом так же деловито размотал спеленутые ноги.

Четыре передние лапы хайра действовали весьма ловко. Почти как… руки. На каждой из них еще сохранялись три неуклюжих «пальца». Когда-то давно его предки вполне могли быть людьми. «О! Магр! — подумал Ирд. — Твоя магия страшнее смерти».

Из пасти хайра снова потекла слюна, растекаясь по полу темными смоляными лужицами. «Ну вот тебе и разгадка, откуда! Значит, хайры бывают и наверху. Значит (если нет другого хода), они умеют пользоваться „ловушкой“. Значит…»

Резцы хайра непроизвольно потянулись к беззащитной шее лежащего без сознания человека. Последним усилием — «капюшон» чувствовал, что сопротивляется уже не хайр, а тот, кто доселе приказывал хайру, — Ирд подчинил себе и этот страшный инстинкт.

Хайр-Ирд отступил и засеменил прочь.

Ловушка захлопнулась.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ПРАОН. ДЭН. ИРД

1

По лабиринту промчался ветер, и пламя факела в руке человека трижды склонило свою пылающую голову.

Все было кончено.

Праон усмехнулся. Злобное торжество озарило лицо спутника Бигги. Он вытащил из-за пояса флягу и одним глотком осушил едва ли не наполовину. Взмахом руки отбросил упавшие на лоб мокрые от пота волосы. Распахнул стесняющую движения могучего тела унритскую куртку.

Он не любил одежду с чужого плеча.

Жарко.

И он плеснул остатки воды себе на грудь.

«Долго же с тобой пришлось возиться, Ирд».

«Хайр-Ирд!»

Злобная усмешка обнажила ряд безупречно белых зубов. Согнутый в три погибели в узком проходе, человек походил на дикого зверя, выследившего добычу и настигшего ее. На мгновение Праон закрыл глаза и представил, как удовлетворенно откинулся на спинку кресла в далеком Атуане Айн. Как поднял хрустальный кубок и облизнул пересохшие губы Корглон. Как торжествующе воззвал к демонам Асты Хилл. О! Темный Крут Атуана, вскормивший Их («И тебя, и тебя, Ирд», — мысленно добавил Пра), давший им силу, волю, невидимую, но оттого еще более несокрушимую власть.

«Ты вряд ли одумаешься, Ирд, — прошептал маг, — мы отняли твое тело, но не жизнь. Это был единственный выход… Для всех. Для всех!» Эта мысль ослепила его. «Неужели?» Неужели на этот раз Светлые маги оказались… на его стороне? «Да, это жизнь», — понял Праон, едва не расхохотавшись на все подземелье. «Приветствую тебя, Ирд… То, что осталось от тебя… Заключенная в теле хайра, твоя магия ничто! А то, что было тобой, умрет. Если не от голода, то его разорвут хайры. Ты заслужил такую смерть. Прощай, Ирд, убийца Торна, отступник, беглец, прощай раз и навсегда!»

«Тебя предупреждали, Ирд, но ты не услышал».

«Ты помнил о силе, но забыл о хитрости».

О! Сраженный, упрямый, сумасшедший Ирд!

Хайр-Ирд!

Пра открыл глаза и сдул нависший над ним причудливый клок пыли. Болела спина. Не ему, победителю Ирда, ползать, подобно хиссе, ломать спину, подобно лизоблюдам Короната, выслеживать добычу, как хиссуну. Все кончено, Ирд!

— Эй, Бигги, ты жив?

Пра склонился над лицом маленького уродца. Ни один мускул не дрогнул на белом, как сама Унра, лице. Недоумевающий взгляд Малыша был прикован к лежащему рядом унриту. Пра слегка развернул уродливую голову. Взгляд уставился на него. Пра осмотрел безжизненно обмякшее тело. В груди Бигги торчал уродливый мораннский меч. Грязная куртка задралась, обнажив худой, жилистый торс. Рука Малыша намертво вцепилась в сорванную с пояса флягу. «Ты сделал свое дело, Биг».

Пра коснулся холодеющей руки и грубо разжал скрюченные пальцы. Громко хрустнула, ломаясь, кость. Пра усмехнулся. Живому было наплевать.

Во фляге плескалась вода. Недолго думая, он прицепил ее к поясу. Потом подобрался к безжизненному телу Дэна. Унрит еще дышал. Глаза его были закрыты, но легкое подрагивание искусанных губ выдавало слабое присутствие жизни. На рваную рану на щеке налипли грязные хлопья пыли. Всклокоченные волосы колыхал легкий сквознячок. «Ты слабак, Дэн».

С минту Пра глядел на умирающего унрита. Где-то должна была быть и девушка. Решив, что Унра теперь справится со своей добычей и без его помощи, Пра двинулся дальше, туда, где распростерлось на полу обгоревшее тело верного тага. Пра с отвращением отпихнул труп Тора в сторону и протиснулся к мертвому Керу. Вид «капюшона» был страшен. Скрюченные, обгоревшие головешки рук, казалось, все еще искали ускользнувшую от них шею Дэна. Обтянутый горелой кожей череп едва болтался на сморщенной, как ножка гриба, шее. И только неестественно вывернутые, согнутые в коленках ноги напоминали о том, что эта жалкая груда горелого мяса была некогда человеком.

Пахло отвратительно.

Но Пра почти с удовольствием вдыхал запах смерти.

Мертвый враг плохо не пахнет.

Он еще раз оглядел картину побоища, словно собирался запомнить ее на всю жизнь. И неторопливо двинулся к выходу.

2

«О-ля-ля, Дэн! Идешь с нами? Сегодня роскошный бой. Хромой будет побит. Привезли новеньких с пиратского кумарона. Говорят, они не боялись самого…»

Что? Опять кровь? Отрубленные руки? Вывалившиеся кишки? Выбитые зубы? Довольная публика? А что? Чужая боль. Не своя.

— Нет, — прошептал Дэн.

Откуда они? Отец. Брат, непременно что-то жующий, с жирными руками, украшенными уродливыми, как бородавки на теле фрокка, перстнями. Издалека голос матери: «Опять, что ли, на эту мерзость? Нечего мальчишку портить. Правильно, Дэн, не ходи».

— Мама!

Мягкая перина. Обильно и безвкусно измазанная позолотой комната. Мягкие, жадно впитывающие пыль и человеческие испражнения ковры. Яркий свет в окна. Утро. «Что ж, нет так нет, — это отец. — Растишь слюнтяя. Я бы и сам его не взял. Увидит кровь — будет блевать куда попало. Хлопот не оберешься. Перед соседями стыдно. Правильно я говорю?»

«Хм!» — это брат. Ему и не ответить толком: весь рот в сладкой тянучке. «Хм! (Ага. Это он ее сглотнул. Не жуя. Как фрокк.) Правильно, отец».

Ну и пусть!

«Эх-хе-хе, кого растим?»

Унрита, отец.

Туман постепенно рассеивался. Ковры на стенах заколыхались и