качества дороги и времени года. Главными факторами скорости являлись следующие. Обычная карета или повозка двигалась со скоростью восемь — десять километров в час. С учетом остановок для отдыха лошадей пятьдесят километров проезжали за пять — шесть часов.

Почтовые кареты, или перекладные, ехали быстрее — десять — двенадцать киллометров в час. На станциях уставших лошадей сразу меняли на свежих. С такой скоростью такое расстояние можно было преодолеть за четыре — четыре с половиной часа.

А одиночный всадник или легкая курьерская тройка без тяжелого груза могли развить скорость до пятнадцати километров в час. В этом случае дорога занимала около трех с половиной часов.

Но были вещи, которые могли сильно задержать экипаж в пути. Так, например, качество дорог, в период осенней или весенней распутицы колеса карет тонули в грязи. Скорость падала до трех — пяти километров в час, а поездка растягивалась на десять — двенадцать часов. А также рельеф и погода. Например, сильный встречный ветер, метель или холмистая местность Тверской губернии прибавляли к общему времени дороги еще один — два часа.

К вечеру они прибыли в Павловск и даже не догадывались о том, какие страшные события их ждут впереди.

Июльский зной стоял над Павловском третью неделю. Небо выцвело до белизны, а воздух над сонной речушкой Павловкой сделался густым и липким, как остывающий сироп. Рыночная площадь дышала запахом перегретого навоза, гниющих овощей и речной тины. В такую сушь прохлада жила только на дне колодцев.

Тяжелая баржа «Святой Николай» причалила у нижней пристани на рассвете, лениво ткнувшись носом в почерневшие сваи. Шкипер Савельев смачно сплюнул в воду и зычно скомандовал разгрузку. Из трюма, согнувшись под тяжестью рогожных кулей с солью, потянулись сезонные рабочие.

Среди них был Митька — беглый бурлак из низовьев Волги. Под Сызранью, где холера уже косила деревни, Митька почувствовал, что в животе завелась какая-то скверная, крутящая пустота. Но парень он был крепкий, двужильный. «Прихворнул с речной сырости, — подумал он тогда, — с кем не бывает?» Смертельного поноса у него не было — так, легкое расстройство, обычная нутряная слабость, которой никто из артели не придал бы значения. Митька исправно тянул лямку, ел хозяйскую кашу и не знал, что в его кишках миллиардами плодится невидимая глазу, изогнутая запятой смерть — холерный вибрион Коха.

Глава 18. Холера. Начало.

Сойдя на павловский берег, Митька первым делом направился к базарной площади: махорки купить да нутро промочить. К полудню солнце припекло немилосердно, и бурлака скрутило. В животе глухо заурчало, к горлу подкатила дурнота. Кожа его покрылась испариной, а руки затряслись от слабости.

Качаясь, Митька доковылял до главного городского колодца — огромного дубового сруба со становым чугунным насосом, стоявшего в самом центре базара. Вокруг толпились бабы с ведрами, а извозчики поили лошадей из длинных корыт.

Митька ухватился за тяжелый, засаленный сотнями рук железный рычаг насоса. Нажал раз, другой. Вода с шумом хлынула в подставленную ладонь. Бурлак пил жадно, взахлеб, расплескивая холодные капли по лицу. Чувствуя, что низ живота сводит всё сильнее, он судорожно, наскоро обтер грязные, испачканные собственными нечистотами пальцы о мокрое дерево сруба, сплюнул под ноги и, шатаясь, побрел в сторону кабаков.

Он ушел, а невидимый яд остался.

Через щели в рассохшихся бревнах сруба вода, которой обмывался Митька, вместе с миллиардами живых вибрионов начала сочиться обратно в колодезную шахту. Жара превратила скудную грунтовую воду Павловска в идеальный термостат. Бактерии нашли здесь тепло, покой и сырость. Они размножались с чудовищной скоростью, превращая чистую подземную жилу в смертоносный бульон.

Спустя час к колодцу подошла Марья — кухарка местного предводителя дворянства. Она весело переговаривалась с соседками, пока качала воду в свои пузатые медные ведра. Вечером из этой воды она сварит холодный огуречный квас для господского стола. После неё воду брали водовозы, развозившие «чистую базарную» по домам купцов и чиновников.

В ту же ночь, не дотерпев до кабака, Митька спустился к реке чуть выше по течению. Скрывшись в прибрежных ивах, прямо над местом, где из реки уходили вглубь деревянные трубы городского водозабора, он облегчил урчащий желудок. Мутная зеленоватая струя скользнула в сонную воду Павловки, подхваченная ленивым течением. Река безмолвно приняла нечистоты и потащила их прямо в зев насосной станции, которая снабжала водой беднейшие окраины и рабочие слободки.

Катастрофа замкнулась с двух сторон. Сверху, через реку, холера шла в лачуги бедняков. Снизу, через грунтовые воды базарного колодца, она просачивалась в богатые каменные дома.

Город засыпал в душных июльских сумерках, еще не зная, что в сотнях кувшинов, самоваров, кадок и бочек уже созрела «собачья смерть». До первых трупов оставалось меньше суток.

В те времена холеру называли «собачьей смертью» из-за характерных судорог, синюшности кожи и стремительного обезвоживания, превращавшего здорового человека в живой труп за считаные часы.

В седьмом часу утра воздух в приемном покое амбулатории Зубова еще хранил ночную прохладу, смешанную с густым запахом дегтярного мыла и сушеной ромашки. Дуняша, аккуратно завязав на затылке белоснежную косынку, раскладывала на столе чистые бланки и натачивала карандаш. За окном, в саду, лениво переругивались сороки.

Первым в двери протиснулся Прохор, плотник из Заречной слободки — крепкий, всегда румяный мужик. Но силой, с какой он обычно таскал бревна, сейчас не пахло. Прохор держался за живот, шел боком, а его всегда белые зубы испуганно стучали.

— Дуняша, голубушка… — прохрипел он, оседая на деревянную лавку. — Пособи. Нутро наизнанку вычистило. С полуночи отхожее место не покидаю. Вода одна льется, да чистая такая, ровно отвар рисовый. Думал, капустой квашеной отравился, ан нет — тошнота навалилась, дышать тошно.

— Проходи к кушетке, Прохор, спину держи ровнее, — Дуняша нахмурилась. Она приложила ладонь к его лбу — кожа была прохладной и какой-то липкой. — Воду у насоса базарного вчера пил?

— Пил, матушка. Жара ведь…

Не успела она дописать фамилию плотника, как колокольчик на входе бешено затрезвонил. В приемную ввалилась баба, таща за руку бледного, как мел, мальчишку лет семи. Мальчик не плакал — он лишь тихо всхлипывал, вяло перебирая ногами.

— Сестра! Глянь на Гришутку! — запричитала баба. — К утру с лица спал, глаза ввалились, синий весь сделался! Рвет его, болезного, фонтаном, а попить дашь — обратно всё идет!

Дуняша быстро подошла к ребенку. Она взяла его за руку и похолодела: кожа на запястье мальчугана не расправилась сразу, а осталась стоять