ногтем по стеклу. — Теперь это твоя главная работа. Каждые два часа садишься и дуешь в эту трубочку. Сильно, со свистом, чтобы вода бурлила.

— Зачем это, Иван Петрович? Силы же нет…

— Насос внутри себя включаешь. Будешь дуть — воздуху деваться некуда, он начнет распирать твое сжатое легкое изнутри. Будешь лениться — ребра срастутся, легкое останется сморщенным обрубком, и до конца дней будешь ходить боком, как побитый пес.

Зубов закрепил чистую повязку, густо смазав кожу вокруг прокола вазелином, чтобы уменьшить мацерацию от вытекающего экссудата.

— По поводу твоего «кремневого слова», — лекарь вытер руки рушником и повернулся к контрабандисту. — Жрать тебе надо. Не трактирные помои, а бульон на жирной говядине, яйца, сливочное масло. Организму белок нужен, ты с этой жидкостью из себя весь его вылил. И пускай твои парни привезут из города рыбий жир. Настоящий, норвежский, в запечатанных темных бутылях. Будешь пить по две столовые ложки. Мерзость редкая, но без нее чахотку не победим. А у тебя это от туберкулеза.

Седой слабо кивнул, бережно опуская рубаху поверх повязки.

— Все сделаю, Иван Петрович. Парни под вечер обернутся. Будет тебе и масло, и жир этот… А у меня внутри… будто просторнее стало. Хрипит только.

— Не мне, а тебе! Хрипит — это легкое о стенки грудной клетки трется. Плевры сухие, смазки нет, — Зубов уложил инструменты в саквояж и защелкнул замок.

— Спи. А я потолкую с фельдшером, — Зубов взял Федора за пуговицу потертого сюртука и отвел в угол, подальше от лишних ушей.

— Слушай меня внимательно, Федор, — негромко, но жестко начал Зубов, — Я уезжаю в Покровск. Дорога тяжелая, вернусь недели через две, не раньше. Контрабандиста оставляю на тебя. Если упустишь Седого — его люди нас обоих в болоте утопят, а если выживет, но останется калекой — нас тоже покалечат. Понял?

Федор испуганно моргнул и часто закивал:

— Понял, Иван Петрович. Все сделаю, как прикажете. Не впервой…

— Не впервой ему, — проворчал Зубов. — Тут тебе не чирьи резать. Слушай инструкции и запоминай, записывать некогда. Вот тебе инструкция по уходу за дренажем. Каждые двенадцать часов будешь менять банку под кроватью. Чисти ее, ошпаривай кипятком. Смотри на жидкость. Сейчас она идет желтая, с хлопьями. Если повалит густой, белый гной с тухлым запахом — дело швах, началась гнилостная инфекция. Тогда немедленно шли за мной гонца в Покровск. Кожу вокруг трубки трижды в день обтирай камфорным спиртом и густо мажь вазелином. Если экссудат разъест бок — швы прорежутся, трубка выскочит, и воздух пойдет прямиком в плевру. Тогда он задохнется за три минуты.

— Все понял, — кивнул Федор, — но давайте я запишу!

— Ладно. Теперь промывание полости, — продолжал лекарь, — Раз в сутки промывай полость через трубку. Раствор делай теплым — чуть выше температуры тела. Холодный вставишь — вызовешь шок и остановку сердца.

— А что за раствор? — спросил фельдшер.

— Состав раствора такой, — пояснил доктор, — берешь сулему в разведении один к тысяче. Набираешь в шприц Жане — я его оставил на столе — и вводишь аккуратно, без давления. Сколько влил — столько должно вылиться обратно в таз. Если ушло внутрь и не возвращается, значит, трубка уперлась в легкое или забилась. Покрути ее бережно вокруг оси, но глубоко не продвигай.

— Почему сулема? Может быть лучше марганцовка? — засомневался Федор.

— Правильный вопрос! — одобрил Зубов, — вижу, что ты не дурак. Почему именно сулема? Сулема (двухлористая ртуть) является самым мощным и надежным бактерицидным средством для борьбы с тяжелым гнойным процессом (эмпиемой). А марганцовка (перманганат калия) куда слабее и быстро инактивируется при контакте с гноем и белком.

Марганцовку нужно разводить «на глаз» до розового цвета прямо перед процедурой, она легко портится на свету. Ты — недоучка, и может ошибиться с концентрацией, например, сделать слишком темную и сжечь плевру. Сулему же в аптеках выдается в строго дозированных разводных таблетках, которые обычно окрашивают в грязный цвет, чтобы не перепутать с сахаром. И эти таблетки разводятся на точный объем воды. Тут не ошибешься. Да я иду на риск, применяя её для промывания огромной полости плевры, так как у Седого запущенный гнойный процесс. Если ты, Федор, плохо промоешь полость или раствор задержится внутри, у Седого начнется ртутное отравление, появится металлический привкус во рту и откажут почки. Поэтому я тебя жестко предупреждаю —«Сколько влил — столько должно вылиться обратно»!

— Все понял, — вспотел от умственного напряжения местный лекарь.

— Это еще не все! Слушай дальше! — продолжал Иван Петрович, — Заставляй его дуть в бутылку. Сам сиди над ним и считай. Десять долгих выдохов через соломинку каждые два часа. Будет орать, что больно — не слушай. Не будет дуть — легкое срастется комком, останется калекой. К вечеру его начнет лихорадить — это нормальная реакция. Давай ему порошки с хинином или салициловую кислоту. Если температура подскочит выше тридцати девяти с половиной — обкладывай мокрыми простынями и оботри уксусом.

Зубов встал и взял саквояж. На пороге он обернулся, сурово глядя на фельдшера из-под бровей произнес:

— И главное, Федор. Никакой махорки. Увижу в комнате дым — лично тебе пальцы дверью прищемлю. Парни Седого сегодня привезут говядину и норвежский рыбий жир. Следи, чтобы он все съедал дочиста. Корми его как на убой. Вопросы есть?

Федор сглотнул слюну, глядя на доктора преданными, но испуганными глазами, и прижал к груди блокнот:

— Никак нет, Иван Петрович. Сулема, бутылка, рыбий жир. Все исполню. Храни вас Бог в дороге.

— Седой! Можно твой экипаж отвезет нас в Павловск? — обратился он к главе криминального мира Твери.

— Конечно! Крюк! — крикнул тот. В комнату зашел звероподобный мужик, — отвезешь Ивана Петровича в Павловск. И смотри у меня, чтобы довез в целости и сохранности!

— Не изволь беспокоится, атаман, все сделаю в лучшем виде! Идемте, барин!

— Спасибо тебе Седой, выздоравливай! До встречи! — Зубов коротко кивнул, вышел на крыльцо и сел в бричку. Крюк взмахнул кнутом, и колеса застучали по неровной мостовой, увозя доктора в гостиницу за Дуняшей, а потом домой, в Павловск.

От Твери до Павловска было около пятидесяти километров. среднем дорога на конном экипаже на такое расстояние километров занимала от четырех до шести часов. Точное время зависело от типа повозки,