у него идёт по зубцам стопора, один за другим. — Ты сейчас киваешь, а внутри считаешь, сколько оборотов ты мог сэкономить.

— Сто двадцать.

— Вот, — он снимает рукавицу и трёт лицо голой ладонью снизу вверх, от подбородка ко лбу, и там её оставляет. — Я так и знал.

Он молчит долго.

— Я тебе одну вещь скажу, а ты её или возьмёшь, или нет, — рука его сходит со лба и ложится на станину, между нами. — Я на этой пушке с тридцать восьмого года. У меня был командир, старшина Курносов. Он мне говорил: «Пантелеев, у пушки есть две работы. Первая — попасть. Вторая — быть готовой». И вторая важнее. Потому что попасть можно раз в двадцать выстрелов, а готовым надо быть каждую секунду. Мы сегодня попали, может, один раз из двадцати семи. А готовы были четыре раза из четырёх. И вот эти четыре раза шлюпки дошли.

— Четыре раза из четырёх? — я поднимаю палец и медленно отвожу его в сторону воды, где расходилось пятно. — На седьмой один остался там.

— Одна не дошла целиком, — он кивает в сторону мокрого пятна, уже слившегося с чёрной водой. — Так это война, а не арифметика.

Он выпрямляется.

— Восьмая пошла, — он натягивает рукавицу обратно, продёргивая её по пальцам. — По местам.

Я снова ставлю левое колено в ту же мокрую вмятину у щита. Чувство возвращается в него иголками, и на несколько секунд эта боль занимает всё место, где только что был человек в воде. Я ловлю себя на том, что рад ей.

Потом из темноты приходят уключины — ровно, размеренно, без единого сбоя, будто ничего в этой воде час назад не тонуло.

Восьмая уходит тем же путём, с которого седьмая вернулась без Балаклавского.

Глава 13

Счёт уключин сходит на нет быстрее, чем я успеваю досчитать до двадцати. Сначала пропадает скрип, потом плеск, потом остаётся только вода, которая бьёт в борт сама по себе, без всякого весла. Восьмая ушла в темноту, и темнота её не отдаёт обратно.

В прежней вмятине на палубе под коленом скопилась вода. Штанина сразу прилипает к коже. От щита тянет холодом, от казённика — горелым металлом; между ними остаётся место ровно для моего плеча. Я втискиваюсь туда, чтобы не торчать над бронёй.

У расчёта есть железо, за которое можно взяться. Замковый в третий раз протирает ветошью площадку клина, на которой уже нет ни капли. Дудка перекладывает патроны в кранце донцами в одну сторону, хотя они и так лежат донцами в одну сторону. Пантелеев обходит орудие сзади и трогает найтов у станины — тот, который сам же затягивал полчаса назад. Всем троим руки говорят одно и то же: пока держишься за металл, ты работаешь. У меня — две белые перевязки и темнота там, куда ушла шлюпка.

В первый раз за ночь мне страшно не за себя. Во рту сохнет, хотя дождь и брызги набили ворот водой; плечи ждут команды и не получают её. Пока идёт бой, руки успевают раньше страха. В паузе им нечего делать, и тогда каждая секунда до скрипа следующей уключины проходит отдельно.

— Пантелеев, — я стучу локтем по станине; толстые бинты на ладонях трутся друг о друга. — Дай мне работу. Любую. Считать, подавать, гильзы складывать.

— Тебе уже дали работу: не размочить это до мяса, — он опускается на корточки так, что наши головы оказываются на одной высоте, и подцепляет снизу мою кисть двумя пальцами, будто взвешивает её. Марля тяжёлая от воды, и он это чувствует раньше меня. Держит он там, где между оборотами меньше саднит. Даже спорит так, чтобы не сделать больнее. — Гильзу уронишь — полезешь ловить. Патрон подашь — потянешь шов. Сиди.

— Тогда считать, — я не выдёргиваю руку, только поворачиваю запястье бинтами вверх. — Голова у меня сухая. Дай ей работу, пока она сама не начала считать, сколько шлюпка не возвращается.

Пантелеев не отпускает кисть и не отвечает. За щитом Дудка переминается с ноги на ногу, мокрый брезент рукавов шуршит о бушлат, и весь расчёт на секунду перестаёт дышать, слушая, не идут ли обратно уключины. Не идут.

— Хорошо, — Пантелеев кладёт мою руку мне же на колено, ладонью вверх, как кладут на место инструмент. Потом носком сапога подпихивает ко мне пустой кранец, чтобы я не сидел в воде, и не смотрит, сел я на него или нет. — Считай интервалы между его очередями. Все, с начала ночи. Скажешь мне цифры. Может, у него в них есть порядок. Только руками мне не помогай, даже если расчёт встанет.

— Если расчёт встанет, спрашивать не буду.

— Потому и предупреждаю сейчас, Гуляев.

Это работа. Пустая, скорее всего: у пулемётчика вряд ли есть порядок. Но теперь между мной и восьмой шлюпкой лежат интервалы, которые надо вытащить из памяти один за другим, и ожидание перестаёт быть бесформенным.

Я считаю.

Первая очередь — три патрона, по надстройке. Вторая — четыре, по крылу мостика и трубе. Третья — четыре, за кормой по воде, промах на длину корпуса. Пауза перед третьей была длинной, я тогда лежал у носилок и считал вдохи.

Четвёртая — по воде между молом и бортом. Пятая — по той же полосе, попадание в шлюпку. Шестая — по надстройке. Седьмая — короткая, по железу.

Восьмая — длинная, по воде, второе попадание в шлюпку и второй крик.

Девятая — по нам, по щиту, после нашего первого выстрела.

Дальше сложнее, потому что дальше мы стреляем сами и я не всё считаю.

С крыши надстройки капает на щит. Капля — тишина — ещё капля. Она лезет в мой счёт, подменяет одиночный выстрел, и на шестой очереди я теряю место: помню, как пули шли по железу, помню руку у затвора, а что было прежде — наша серия или его, — не могу поставить. Внутри сразу пустеет. Единственную порученную вещь я держал в руках четыре минуты и уронил, и никто этого даже не увидел.

Я сажусь глубже в угол между щитом и станиной, откидываю голову на броню и закрываю глаза, чтобы капля перестала мешать. Тогда я прохожу ночь не по звукам, а по местам. Вот носилки стояли у леера — значит, третья. Вот Ковтун полз за концом — четвёртая. Вот шлюпку развернуло бортом, и крик пришёл после воды — пятая. Места возвращают звуки в правильном порядке. Шестая снова становится шестой, а не