своём возвращении назад, домой из Севастополя. Оставалось лишь надеяться на это.

— Всё — конец, Алексей Иванович, ехать надо. Слышишь? — сказал Гагарину — старшему здоровый мужик.

— Да погоди ты, — махнул на него Гагарин — старший, не прекращавшийся суетится возле повозки, на которой на куче вещей сидели четверо детей. Все четверо. Валентин, Зоя, пошедший в этот год в школу Юрий и совсем крошечный Борис.

Он всё не мог отойти от дома, всё ходил и ходил вокруг него. Жена и дети уже сидели на повозке, а он всё никак не мог усется и тронутся вперёд, присоединится к колонне тарахтящих повозок, тянувшихся из села.

Сегодня утром по нему прошли строгие военные и оповестили всех проживающих в нём, что нужно быстро эвакуироваться на восток, ввиду приближения фронта, что за село будут вестись бои, что всем надлежит быстро собираться в путь. И начались сборы. Начались они и у Гагариных. Тем более, что всё готово было ещё вчера. По крайней мере вещи. Их собрали и сложили ещё вчера, когда впервые все дома обошли военные, предупредившие, о будущей об эвакуации, и зачитавшие строгий приказ о ней командующего Западным фронтом по фамилии Конев. Так на сборы у них ушло времени всего ничего.

Значит эвакуация, значит война пришла сюда к ним, значит отъезд. Значит в Клушино будут бои с немцами. Вполне возможно, что в их дом попадёт снаряд или бомба. Он сгорит или будет разрушен. Так приказал строгий и неизвестный им лично, командующий. Значит всё. Значит придется им вернутся на пепелище. Если вообще вернутся. Далеко не все возвращаются из этой самой эвакуации! Конечно очень и очень не хотелось делать это, но приходилось ехать! Тем более, что военные очень и очень строго настаивали на на этом.

Первые слухи об отъезде на восток пронеслись по Клушину уже в сентябре. В конце этого месяца через село проехали первые колонны беженцев. В первых числах октября их число заметно увеличилось, а затем с каждым новым днём их становилось всё больше и больше. Прошёл слух (который впоследствии оказался совсем не слухом), что командование издало приказ о полной эвакуации всего гражданского населения из прифронтовой зоны. Дошла очередь и до их села.

Вчера вечером строгие военные обходили дома и предупреждали всех их обитателей о намеченном на завтра отъезде и о том, чтобы жители начали немедленно собираться к нему. Пришли и к Гагариным. И как и все односельчане они повздыхав начали свои сборы.

Алексей Иванович не попал в армию из-за своей хромоты. Кроме того накануне начала войны он тяжело переболел тифом. Так и остался в итоге плотник Алексей Иванович Гагарин с «белым билетом».

Прошедшие вчера вечером по домам с объявлением об эвакуации военные, повторили свой обход утром. Всем жителям села было приказано быть с вещами возле своих домов с вещами, к одиннадцати часам утра, чтобы затем через полчаса собраться на центральной площади, где им будет сделано важное объявление.

— Ну, что, Алексеевич, — вновь донёсся голос соседа, — готов? Ну раз готов тогда поехали.

Когда на центральной площади собрались по видимому все жители села, то стоявший возле председателя рослый военный осмотрев, скопившуюся толпу людей, поднёс к своему рту рупор начал говорить в него.

— Жители села Клушино! Вы должны проследовать до железнодорожной станции Гжатск, где будет подан железнодорожный состав для вас, который доставит вас в безопасные районы. Все, всё поняли?

В ответ раздался сдержанный гул.

— Я вижу, что все всё поняли, — продолжил военный, — тогда шагом марш!

— Товарищ командующий, — я услышал голос вошедшего Никодимова, — товарищ командующий, к вам пришёл армейский комиссар первого ранга.

— Зови. — ответил я Никодимову.

Мой адъютант скрылся за дверью и через несколько секунд в моём кабинете собственной персоной появился Лев Захарович Мехлис. Я бросил внимательный взгляд на этого «опричника Сталина». На первый взгляд вполне себе мирный человек. С очень живым взглядом. Кстати на первый взгляд, ничем не напоминал одессита, таким каким его традиционно рисуют.

— Здравствуйте, товарищ Конев, — произнёс Мехлис.

— Здравствуйте, товарищ Мехлис, очень рад вашему приезду, — ответил ему я.

Мехлис бросил на меня свой быстрый взгляд, который красноречиво говорил сам за себя.

Мол знаю я вас как вы рады моему визиту.

А я кстати нисколько ни лукавил. Вот нисколечко! Мне было очень интересно познакомится с этим грозным человеком. Оставившим после себя столь нелестную память, а ещё сколько нагромождённой вокруг него лжи. Не может быть, чтобы человек состоял из только отрицательных черт. Чтобы в нём было вот нисколечко ничего положительного! Так, что встречи со Львом Захаровичем я ждал даже с нетерпением.

Мехлис подошёл к Петрову и Суркову и быстро спросил их:

— Ну, что? Как ваше общение с командующим фронтом?

— Очень интересное, — ответил ему поднявшийся со стула Петров, — очень интересное, товарищ армейский комиссар первого ранга!

— Товарищ командующий, подсказал мне идею нового стихотворения, — радостным тоном заявил Сурков, — уверен, оно будет пользоваться успехом.

— Вот как! И, что же это за стихотворение?

— Лирическое, товарищ армейский комиссар первого ранга.

— Лирическое?

— Да. Именно лирическое.

— И каков же сюжет этого стихотворения?

— Ну боец сидит в землянке возле печки и вспоминает о любимой женщине. И строчку, товарищ командующий, даже предложил. До тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага!

— Вот даже как? Даже строчку предложил? Товарищ командующий, у нас даже поэт!

— Строчку предложил не спорю, — сказал я, — сегодня в голову вдруг пришла ни с того ни с сего, а то, что поэт это извините преувеличение. В жизни строчки не срифмовал.

— Однако сегодня срифмовали, — произнёс Мехлис.

— Вот как — то получилось. И заметьте совершенно случайно! Совершенно никогда не не не рифмовал до этого!

— Ну и ну. — иронично произнёс Мехлис, — да вы, Иван Степанович, просто талант!.

Да уж талантище! Просто очень хочу, чтобы осталась «Землянка! С детства люблю эту песню! А вдруг в этой, новой реальности её не будет! Сурков не попадёт в окружение и не сочинит этой своей такой короткой и вместе с тем такой трогательной песни⁈ Вроде бы мне удалось добиться желаемого! 'Землянка» будет жить!

— Ну ладно это всё лирика, — произнёс Мехлис, — а теперь товарищи поэты мне надо поговорить с товарищем командующим фронтом на более серьёзные темы.

Намёк был понят. Корреспонденты засобирались и как — то очень быстро покинули мой кабинет. Мехлис уселся на один из стульев и посмотрел на меня пронзительным взглядом.

— Товарищ Конев, почему у вас так безобразно организован уход за ранеными?

— То