— Есть, — ответила она. — В каждом населенном пункте кладбище имеется, куда ж без него? На окраине, у самого леса. А почему ты спрашиваешь?

Смутень не ответил. Просто закрыл глаза, нахохлившись так, что стал похож на черный пернатый шар.

Я покосился на него в зеркало заднего вида. Ворон знал что-то, что пока не хотел говорить. Или просто набивал себе цену, как обычно. За годы совместной работы я так и не научился различать эти два его похожих состояния.

В салоне опять повисло молчание. Агафья смотрела в окно, я же сосредоточился на дороге, чтобы не пропустить нужный поворот. Смутень тоже молчал, что для него было плохим знаком.

Через несколько километров, авто выехало к развилке. На старом указателе с облупившейся от времени и дождей краской было выведено: «Вороново — 10 км».

Я свернул в указанную на дорожном щите сторону. И вскоре асфальт сменился укатанной землей, машину начало потряхивать на ухабах, подвеска жалобно застонала.

Поля по сторонам сменились лугами, поросшими блеклой, словно выцветшей на солнце травой. Даже кружившие в небе птицы вдруг смолкли. Только ветер шелестел в ветвях, да и тот звучал теперь глухо. Кончики пальцев начало покалывать, словно от онемения. Тысячи крошечных ледяных иголочек впивались в каждый сантиметр тела. Легкое, едва заметное, ощущение, но для охотника оно говорило о многом. След темного древнего колдовства. По такому я вычислил не одну ведьму в своей прошлой жизни. И чем ближе мы подъезжали к Воронову, тем сильнее и настойчивее становилось это покалывание.

Смутень на заднем сиденье встрепенулся, приоткрыл один глаз:

— Чувствуешь? — каркнул он.

— Да, — коротко ответил я. — И очень удивлен, что приезжие Синодники ничего не почувствовали.

— Видимо, Синодники в этом мире совсем пропащие, — согласился со мной фамильяр, но теперь в его голосе не слышалось иронии.

Сидевшая рядом Агафья зябко поежилась:

— Впереди что-то нехорошее. Как-то здесь тяжело дышать.

Я повернулся к травнице, и с интересом взглянул на нее. Выходит, у нее было чутье. Слабое, неразвитое, интуитивное, но было.

Дорога сделала последний плавный поворот, впереди сперва показался знак с указанием населенного пункта, а затем вдоль дороги потянулись редкие дома с серыми покосившимися крышами. Из печных труб поднимался редкий дымок, и это было единственным, что указывало на то, что в деревне всё ещё живут люди. На обочине дороги, у самого кювета, сидела тощая собака, с клочковатой грязной шерстью. Она проводила нашу машину немигающим взглядом, и в ее глазах я увидел что-то, чего не должно быть в глазах обычного животного. Понимание. И первобытный страх.

Я сбавил скорость, и авто покатило по главной улице. Деревня была небольшой, в пару улиц, которые сейчас выглядели опустевшими. Ни людей, живности. Даже животные в загонах словно заснули вечным сном. Не было слышно привычного для деревни рева скота и кудахтанья кур. Собака, которую мы встретили на въезде, была единственным встреченным нами живым существом.

— Даже птиц не видно, — едва слышно каркнул Смутень.

— Тихо как, — глядя в окно, прошептала Агафья.

— Слишком тихо, — согласился я, чувствуя напряжение.

И словно в подтверждение наших слов, где-то далеко, на самом краю слышимости, каркнула одинокая ворона. И этот резкий звук, раздавшийся в абсолютной тишине, заставил нас вздрогнуть.

Дорога привела нас на небольшую, заросшую травой площадь, на которой располагалась управа и дом старосты, огороженный высоким, местами проржавевшим, кованым забором. Само здание было в два этажа, с покрытой черепицей крышей и резными наличниками, выкрашенными в выцветшие синий и белый цвета. Я остановил машину у ворот и заглушил двигатель. Тишина в салоне стала гнетущей.

— Вот мы и на месте, — произнесла Агафья.

Мы вышли из машины. И откуда-то со стороны сразу же потянуло запахом прелых листьев и чего-то еще сладковатого. Травница поспешно, почти в панике, достала из сумки пучок сушеной полыни и сунула мне в руку. Стебли были сухими и шершавыми, но от них исходило едва ощутимое тепло.

— На всякий случай, — пояснила она вполголоса. Глаза ее беспокойно скользили по окнам соседних домов. — Полынь отгоняет дурное.

Смутень выпорхнул из машины и уселся мне на плечо. Когти его вцепились в ткань куртки крепче обычного.

— Мерзкое место, — тихо каркнул он мне прямо в ухо.

Я благодарно кивнул и спрятал траву в карман куртки.

— Идем, — произнесла Агафья и направилась к дому. Я последовал за ней.

Не успели мы дойти до ворот, как шторка на окне первого этажа дернулась, словно за нами кто-то следил, а через несколько мгновений дверь дома с протяжным жалобным скрипом распахнулась. На крыльцо выскочил Тарасов. И я заметил, как его, серое, осунувшееся лицо на мгновение просветлело, озарившись искрой жизни.

— Приехали! — радостно произнес он и торопливо сбежал по ступеням, быстрым, семенящим шагом направляясь к воротам. — Я-то уж было подумал…

Он на секунду осекся, а затем махнул рукой и продолжил:

— А, теперь уже и неважно. Главное, что вы приехали.

Староста выглядел еще хуже, чем утром, когда приезжал к нам. Руки его мелко, неконтролируемо тряслись, а глаза покраснели, то ли от недосыпа, то ли от пролитых слез. Рубаха была застегнута криво, ворот измят. Он подбежал к воротам и торопливо отпер створки, и распахнул их:

— Добро пожаловать, мастер Грозова, — произнес он, пропуская нас на территорию. — Мастер Вельянов. Спасибо, что откликнулись, что приехали, не бросили нас.

— Я не могу обещать, что мы поможем, мастер Тарасов, — мягко, произнесла Агафья, не желая давать ложных надежд.

— Хоть попробуете, — ответил староста, со звенящей мольбой в голосе. — Другой надежды все одно нет. Идемте, сейчас я самовар поставлю, чаю заварю с лесными травами. Вам оно хорошо будет, с дороги…

— Не нужно, — мягко остановила его Агафья. — Спасибо за гостеприимство, мастер Тарасов, но времени мало.

Староста замер, глядя на травницу, затем кивнул и тяжело опустился на стоявшую у дома лавку, словно разом потеряв все силы.

— Да, да, конечно, — пробормотал он, глядя в землю. — Время…

Я сел напротив него на корточки, положил руки на колени.

— Расскажите подробнее о том, что случилось. С самого начала.

Тарасов провёл дрожащей рукой по лицу, утирая испарину:

— Дней пять назад все началось, может, чуть больше, — начал он глухо. — первым заснул молодой Митька, сын