из горла Алексея.

Только тогда Андрей разжимает пальцы.

Алексей тяжело оседает на ступеньки, хватаясь за перила.

Он не смотрит на меня, не говорит ни слова.

Только, прихрамывая, ковыляет вниз, съежившийся, жалкий.

И вот тогда, только сейчас, волна.

Сначала дикое, всепоглощающее облегчение.

Я дышу, кажется, впервые за весь этот кошмар.

Слезы подступают к горлу, но это не слезы боли. Это… освобождение.

Грохот стихает внизу, сменяясь тяжелыми, удаляющимися шагами.

Я все еще стою в подъезде, прислонившись к косяку, и дрожу мелкой дрожью, как в лихорадке.

И тут он поднимает на меня взгляд.

И все замирает.

Тот ледяной, острый блеск, что был в его глазах секунду назад, тает без следа, словно его и не было.

Теперь они… другие.

Глубокие, теплые, и в этой глубине — такая концентрация заботы, что у меня перехватывает дыхание.

Но есть в них еще что-то… что-то напряженное, сокровенное, от чего по спине бегут уже совсем иные мурашки — не от страха, а от щемящего, тревожного предчувствия.

Он не улыбается.

Медленно, словно давая время отпрянуть, поднимается по ступенькам ко мне.

Останавливается совсем близко.

Воздух снова густеет, но теперь он не сладковато-отвратный, а густой, электрический, наполненный пульсациями и… будто вот-вот затрещит от разрядов молний.

Мы молча смотрим друг на друга.

В его глазах — целая история, которую я пока не могу прочитать.

— Спасибо, — выдыхаю я, и мой голос звучит тихо, сипло, почти неслышно.

Он молчит в ответ, и от этого молчания становится жарко.

Я робею, опускаю глаза, потом снова поднимаю на него, не в силах выдержать этот взгляд, но и не в силах отвести.

— Как… как ты узнал, что… — я запинаюсь, смущение разливается по щекам жарким румянцем.

И вижу, как в его темных зрачках вспыхивает тот самый огонь, что заставлял бежать мурашки.

Смущение накатывает с новой силой.

— Не знаю, — его голос хриплый, низкий, будто натянутая струна. — Просто почувствовал. Понял по твоему лицу еще в машине, что что-то не так.

Он медленно протягивает руку.

Его пальцы касаются меня, обхватывают запястье.

Прикосновение обжигающе теплое, твердое, настоящее.

От него по всему телу разливается странное, сладкое спокойствие, смешанное с дрожью.

Его пальцы все еще обжигают мою кожу, но в его глазах, помимо тепла, появляется какая-то иная, жесткая тень.

Он делает шаг ко мне, и его взгляд становится пронзительным, почти строгим.

— Почему? — его голос тихий, но в нем сталь. — Почему ты не сказала мне? Зачем пошла к этому мерзавцу?

Вопрос бьет точно в больное место.

Я пытаюсь отвести глаза, но он не позволяет, продолжая держать меня за руку.

— Андрей, я… — голос срывается. — Ты не появлялся, не звонил! А время шло, а у бабушки… — ком подкатывает к горлу. — Ты не представляешь, на что он был готов! Но у меня не было выбора, понимаешь? Совсем не было!

Он слушает, его челюсть напряжена, а во взгляде буря.

— Неужели ты не понимаешь, — голос мой дрожит от нахлынувших эмоций, — что я никогда, слышишь, никогда не пошла бы к нему, если бы не… если бы не крайние обстоятельства?

Он замирает, и буря в его глазах понемногу стихает, сменяясь тяжелым, сосредоточенным блеском.

Он смотрит на меня, на мои дрожащие губы, и вдруг его плечи опускаются.

— Да, — выдыхает он тихо. — Я понимаю. Прости. Ты права.

Он снова сжимает мою руку, но уже не вопрошающе, а решительно.

— Идем, — командует он отрывисто, разворачивается и тянет меня за собой к выходу.

Я едва успеваю за его широким шагом.

Приходится бежать.

— Куда? Подожди, куда мы идем? Что так срочно?

— Отвезу тебя домой, — он бросает через плечо, не сбавляя темпа. — Хочу убедиться, что с тобой все в порядке. А потом улажу вопрос с операцией.

Я замираю на месте, заставляя его остановиться.

— Как уладишь? — спрашиваю я, и сердце снова замирает от страха и надежды.

Он оборачивается. Его взгляд прямой, твердый, без тени сомнения.

— Можешь больше не волноваться. Я все решу. Обещаю.

49

Алиса

Дверца машины захлопывается с глухим стуком, отсекая внешний мир.

В салоне пахнет кожей, его парфюмом и густым, невысказанным напряжением.

Андрей резко заводит двигатель, рывком включает передачу.

Машина срывается с места.

Он молчит.

Молчит так громко, что у меня в ушах звенит.

Его пальцы белыми костяшками сжимают руль.

Он зол.

Я чувствую это каждой клеточкой, и его злость натыкается на мою собственную, нервную, измотанную раздражением.

— Я продам свою долю в квартире, — нарушаю я тишину, глотая ком в горле. Говорю резко, почти вызывающе. — Быстро. Тебе почти не придется ждать.

Он бросает на меня короткий, колкий взгляд.

Молчит.

Его профиль в полумраке салона кажется высеченным из камня — твердый подбородок, напряженная линия скулы, темные ресницы, отбрасывающие тени на щеки.

Очень красиво… по-мужски.

Вспыхиваю от мысли, что так думаю о нем.

А потом еще раз — из-за того, что понимаю — я же даже не поблагодарила его.

Аж испарина выступает.

Он наверное считает меня непроходимой грубиянкой… и каждый раз, когда я пытаюсь исправить все, то становится только хуже.

Надо просто произнести «спасибо».

Поблагодарить.

Но я слишком выбита из колеи — моя жизнь словно тележка которая несется с горы по ухабистой дороге.

Вместо слов благодарности я ляпаю:

— Я сама справлюсь, — и сама не знаю, зачем лезу на рожон.

— Ты уже «справилась», — бурчит он сквозь зубы, не глядя на меня. — Хватит.

В его голосе — усталое раздражение, и оно ранит сильнее крика.

Я не могу справиться с собой… и ненавижу себя за это.

Нервы оголены, внутри все вибрирует от пережитого ужаса.

Внутри словно назревает что-то… что грозит лопнуть. Или взорваться.

— Все, вопрос закрыт, — его тон не терпит возражений. — И он не обсуждается.

— Я не твоя собственность, чтобы ты решал, что обсуждается, а что нет! — вырывается у меня.

Он резко оборачивается и буквально пришпиливает меня взглядом к креслу.

Прикусываю язык.

Бледнею.

В салоне повисает тяжелое, гнетущее молчание.

Машина мчится по ночным улицам, а я мелко дрожу, прижавшись к дверце.

От злости на себя, от дикого нервного перенапряжения.

Он только смотрит на дорогу, но желваки играют на скулах.

Бросает на меня быстрый взгляд:

— Замерзла?

Дрожу, но не от холода.

А может и от него — уже ничего не понимаю.

— Нет, — упрямо вру я, хотя зубы стучат.

Он ничего не отвечает. Просто стискивает руль еще крепче.

А через долю мгновения включает обогрев сидений и прибавляет температуру климат-контроля.

— Куда мы едем? —