этом, не хочу чувствовать себя виноватой за то, что позволяю Альберту быть рядом, за то, что мне нравится его тепло, его забота.

— Не знаю, но мужик явно на тебя запал, тем более ты с ним ещё не спала, — Катя хмыкает, и я закатываю глаза.

— А это тут при чём?

— Ну обычно мужики дарят цацки после жарких ночей… — она подмигивает, и я фыркаю, но её слова цепляют. С Рустамом всё было иначе — никаких подарков, только его руки, его власть, его грубость, от которой я задыхалась и которую, к своему стыду, хотела снова.

— Ну не все они одинаковые, — бормочу я, но Катя только качает головой.

— Да все одинаковые. Все хотят одного и того же. Просто некоторые берут, а некоторые разрешения спрашивают.

Её слова бьют в цель, и я чувствую, как внутри всё холодеет. Альберт спрашивает. Рустам берёт. И я не знаю, что хуже — или что я хочу больше.

После занятий мы идём в библиотеку, где нас ждёт новое поступление книг. Я сижу за стеллажами, окружённая запахом свежей бумаги и пыли, сортирую тома, стараясь утонуть в работе. Пальцы скользят по корешкам, и я почти расслабляюсь, когда слышу знакомый голос — низкий, с лёгкой хрипотцой, который пробирает до костей.

— Добрый день, я хотел бы книгу вернуть, — Рустам. Это точно он. Книгу вернуть? Что за бред?

— Ой, привет, — Катя, похоже, узнала его, её голос становится чуть игривым. — А у тебя есть абонемент?

— Да, как-то оформили вне очереди, — отвечает он, и я сжимаю зубы, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Сволочь. Его грязные намёки не поймёт только глупый.

— Ну давай. Будешь ещё что-то брать? — Катя явно в восторге, и я представляю, как она улыбается ему, поправляя волосы.

— Буду, конечно. Просто не заходил давно. Посоветуешь что-нибудь?

— Ой, это пусть лучше Оля посоветует. Она в этом мастер.

— А она тут? Не видно чего-то? — его голос становится чуть ниже, и я чувствую, как он смотрит в мою сторону, даже не видя его.

— Оль, Рустам пришёл, поможешь ему книгу выбрать? — кричит Катя, и я стискиваю зубы так, что челюсть ноет. Так хочется просто послать его, выгнать, забыть.

Я встаю, медленно, как будто каждый шаг — это борьба, и выглядываю из-за стеллажа. Он стоит там, в своих фирменных спортивках и кофте с белыми полосами, которые обтягивают его мускулистое тело. Его взгляд — тёмный, тяжёлый, как всегда — цепляет меня, и я чувствую, как воздух становится гуще. Он не подходит, просто смотрит, и от этого по спине пробегает холод. Не смотри на него, Оль, шепчу я себе, потому что это затягивает в бездну воспоминаний — как он лежал на мне, упивался моим стыдом, моим оргазмом, моим криком.

— Ну, я не знаю, что вам нужно, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал холодно, но он дрожит. — Вы такой редкий гость.

— А вам бы хотелось видеть меня чаще? Я могу, — его губы изгибаются в этой его ухмылке, которая всегда заставляла меня терять контроль.

— Не стоит. В библиотеку захаживают и другие читатели, гораздо более осмысленные, — огрызаюсь я, чувствуя, как гнев смешивается с чем-то ещё, горячим, запретным.

— Ну куда уж мне до осмысленных, — он пожимает плечами, но его глаза не отпускают меня, и я чувствую, как ноги становятся ватными.

Я фыркаю, ухожу в другой зал и приношу «Серотонин» Мишеля Уэльбека — книгу, которая, как я надеюсь, ужалит его своим цинизмом. Он вертит её в руках, поднимает свои чёрные брови, и я заставляю себя не смотреть на его руки — сильные, с мозолями, которые я помню на своей коже.

— О чём? — спрашивает он, и его голос — как прикосновение.

— О том, что все самые глупые поступки в мире мы совершаем под влиянием эмоций. Но если их отсечь, остаётся только прагматизм, — отвечаю я, стараясь звучать равнодушно, но внутри всё кричит: уйди, исчезни, оставь меня.

— Почитаю, а то мне так порой не достаёт прагматизма, — он ухмыляется, и я вижу, как Катя улыбается ему, оформляя книгу. — Катюш, оформите.

— Конечно, — она сияет, как будто он только что предложил ей мир, а я ухожу обратно за стеллажи, занимаюсь книгами, пытаясь восстановить дыхание. Мои пальцы дрожат, когда я перекладываю тома, и я ненавижу себя за то, что его присутствие до сих пор выбивает меня из колеи.

Минут через десять телефон вибрирует, и я достаю его, чтобы ответить на сообщение Альберта. Он часто пишет. Но сейчас это не он. Рустам.

«У меня выходной. Сегодня зайду. Освободи вечер».

Глава 42

Я смотрю на сообщение. То есть он где — то несколько недель гулял, трахался не разу не сообщил о себе, а теперь считает, что стоит ему написать, как я накрою для него стол и раздвину ноги. И эта мысль дико манит. Он, сволочь, знает, как это работает — одно слово, и я уже представляю его низкий с хрипотцой голос. Грубые руки на моих бёдрах, его запах, от которого кружится голова.

Сжимаю телефон в руке так крепко, что кажется сейчас он сломается.

Это как зависимость. Зависимость от человека самое худшее. Но стоит лишь один раз побыть сильной, один раз сказать ему «нет», то все закончится. Это всего лишь сила воли, которая у меня есть.

Должна быть.

Я выключаю телефон, сую его в карман пиджака.

— Генриетта Михайловна, можно? — заглядываю в кабинет заведующей. — У меня мама в области теперь живет. Я бы хотела к ней поехать пораньше. А то не успею на электричку.

— А что там с новыми книгами. Разобрала?

— Конечно.

— Ну ладно, иди. А завтра ты во сколько будешь? Сама знаешь, на Катю никакой надежды.

— Вы ее недооцениваете. Завтра я буду у мамы, так что приеду только в понедельник.

— Ну хорошо. Но я обязательно напишу в твоем отчете о практике о твоем поведении.

Еще несколько месяцев назад я бы обязательно испугалась этого, а теперь мне все равно.

— Как вам будет угодно, — киваю я и иду переодеваться.

Домой даже не забегаю. Есть подозрение, что Рустам уже там хозяйничает на моей кухне. Так что сразу сворачиваю на метро до вокзала. Беру билет на первую электричку в область. Порой оглядываюсь в страхе, что Рустам начнет меня преследовать.

Я в электричке сажусь у двери, прижимаюсь лбом к холодному стеклу.

За окном мелькают огни — Москва уходит назад, растворяясь в темноте. Область. Дом мамы.

Электричка