Ты мне очень помог. — Пауза. — Однако я не желаю, чтобы ты и впредь пытался вставлять палки в колёса. Поэтому тебя касается то же, что и мою дорогую супругу: встанешь у меня на пути — она больше не увидит детей. Ваши судьбы отныне связаны. Ведь именно этого вы и хотели, правда?

Улыбка медленно вернулась на его лицо.

— Разве это не гениально в своей простоте? Никто не пострадает — а я могу быть уверен, что вы будете вести себя именно так, как я требую. Ну, что скажете? По-вашему, это ум безумца?

 

Глава 25.

24 августа 1969 года — Ватикан.

 

Прошло чуть более пятидесяти восьми часов с того момента, как кардинал-камерленго вместе с субститутом Государственного секретариата затворил двери Сикстинской капеллы, — и над её крышей поднялся белый дым.

Всего пять туров голосования. У католической церкви появился новый Папа.

Для своего понтификата он избрал имя Клеменс XVI — и для посвящённых это стало недвусмысленным знаком: курс предшественника будет продолжен.

В миру его звали Эрнесто Бертулли. До смерти Клеменса XV он возглавлял только что учреждённое Ватиканское финансовое надзорное ведомство и был непосредственным начальником Юргена Денгельмана.

Кардиналы, прежде занимавшие руководящие посты в различных Конгрегациях и Папских советах, но не числившиеся в друзьях Бертулли, оказались в меньшинстве — и были вынуждены склонить голову перед волей большинства.

Уже через несколько дней после восшествия Клеменса XVI на престол состоялась приватная беседа, в ходе которой понтифик сообщил Юргену: в скором времени тот будет рукоположен в епископы и назначен заместителем главы финансового ведомства.

Когда Юрген затворил за собой дверь папских покоев, его захлестнула волна счастья такой силы, что он едва не остановился прямо в коридоре.

Вскоре он станет одним из самых молодых епископов католической церкви. Двадцать один год спустя после своего основания Братство Симонитов — его, Юргена Денгельмана, стараниями — вплотную приблизилось к дверям верхнего этажа самой могущественной организации в мире.

 

Глава 26.

11 февраля 1970 года — Кимберли.

 

Фридрих стоял в тени актового зала и в который раз бросил взгляд на циферблат наручных часов.

Четыре минуты десятого.

Среди вещей, которые он ненавидел сильнее всего на свете, непунктуальность занимала одно из первых мест — неизменно и бесспорно. Накануне вечером он совершенно недвусмысленно предупредил госпожу Мюллер: мальчики должны быть готовы к походу к девяти. Ровно к девяти.

Он уже собрался с раздражением идти выяснять, куда они запропастились, — как бывшая учительница буквально вытолкнула его сыновей на веранду.

Оба были облачены в короткие шорты цвета хаки и рубашки с наплечниками. На мгновение Фридриху почудилось, что перед ним — призрак собственного детства: точь-в-точь такую форму он сам носил когда-то в интернате.

За плечами у мальчишек висели рюкзаки, туго набитые дорожным провиантом заботливыми руками няни.

Герман — Фридрих отметил это с нескрываемым удовлетворением — выглядел как настоящий маленький солдат. В свои одиннадцать лет сын уже отличался крепким, ладным телосложением.

Младший, Франц, рядом с ним казался совсем щуплым: узкие плечи прогибались под тяжестью рюкзака так, что, казалось, ещё немного — и мальчик опрокинется навзничь.

В этом ребёнке Фридрих без труда различал черты Эвелин. Детское лицо виделось ему лишь маской — с каждым годом всё более прозрачной, всё отчётливее открывающей материнские черты, что таились за ней.

Тебя мы тоже ещё выстроим, сынок, — подумал он, с улыбкой направляясь к мальчикам.

— Ну что, готовы к небольшому походу?

— Да, готовы! — тотчас откликнулся Герман и одним прыжком — рюкзак за спиной — соскочил с веранды прямо на пыльную землю. Было очевидно: он ждал этого дня с нетерпением.

Франц возился с лямками и пробормотал, не поднимая глаз:

— Я… наверное, да. Но рюкзак такой тяжёлый. Обязательно всё это нести с собой? Я не смогу.

Фридрих приобнял Германа за плечи, а на Франца, который всё ещё топтался на веранде с недовольно поджатыми губами, взглянул без тени снисхождения.

— Хватит ныть, как девочка. Тебе и без того слишком многое позволяют. Тебе почти десять лет — пора понять: жизнь мужчины состоит не только из глупых забав. Я жду, что ты возьмёшь себя в руки. Бери пример с брата.

— Но Герман старше и гораздо крупнее меня. И вообще, мне только восемь! Это нечестно.

В голосе его звучали слёзы, и Фридрих почувствовал, как внутри закипает злость. Он повысил голос:

— Жизнь не бывает честной, Франц. Чем раньше ты это усвоишь, тем лучше для тебя самого. И больше я ничего подобного слушать не намерен. Пошли.

Он повернулся и подтолкнул Германа к выходу. У порога актового зала присел на нижнюю ступеньку, дождался, пока Франц догонит их, потом хлопнул в ладоши и оглядел обоих сыновей.

— Итак. Мы идём к бывшему интернату — пешком, тут недалеко. Вы знаете, что в детстве я учился именно там. Теперь это место служит лагерем нашей охраны. Герман скоро начнёт там регулярные тренировки: его научат боевым приёмам и обращению с оружием. Твоя очередь, Франц, придёт через два-три года. Будет трудно — не стану скрывать. Но то, что вы там получите, останется с вами на всю жизнь. Настоящий мужчина обязан уметь защитить себя.

— Но мама говорит, оружие — это плохо! Что оружие создано, чтобы убивать людей! — возразил Франц.

— Твоя мама — женщина, Франц. А женщины в этом ничего не смыслят. Всё, идём.

Он поднялся и зашагал вперёд, не оглянувшись ни разу.

Поэтому он не увидел Эвелин — она стояла у окна первого этажа, прижав ладонь к стеклу, словно надеялась почувствовать сквозь холодную преграду тепло собственных детей. Она смотрела им вслед, пока маленькая процессия не скрылась за зданием для персонала: Герман — широким шагом рядом с отцом, Франц — чуть поодаль, согнувшийся под тяжестью рюкзака.

Уже за постройками Герман повернул голову к отцу:

— Папа, а почему мы не можем больше времени проводить с мамой?

Фридрих мельком оглянулся. Франц брёл, согнувшись почти пополам, уставившись в землю; на каждом шагу он ударял носком башмака по комкам песка, разбивая их в мелкие пыльные облачка. Судя по всему, он был слишком поглощён этим занятием, чтобы прислушиваться к чужим разговорам.

Фридрих склонился к Герману и произнёс почти шёпотом:

— Твоя мама больна. Она непредсказуема. Ты ведь помнишь, что случилось с Йоссом — она убила его без капли жалости. Взяла кочергу и пронзила