– Да, но это мой дом, и я знаю, где находятся опасные для жизни участки. – Я киваю на смертоносную клумбу.

– А если живешь в доме, не зная, где расположены ловушки? – интересуется Майлз.

– Тогда плохи твои дела.

– Я так и понял, – хмыкает Майлз. – Поджидая тебя, я осмотрел вашу невероятно странную веранду. – Он щурится на тысячи бумажных журавликов, которые свисают со стропил, покачиваясь на ветру. Потом просит: – Объясни.

– Мертвые ненавидят бумагу, – говорю я, показывая на журавликов. – А сильнее всего они ненавидят бумагу, исписанную цитатами из Эмили Бронте.

– Наверное, потому что «Грозовой перевал» просто невыносим?

Это так неожиданно, что я фыркаю от смеха. Оказывается, он и читать любит, – главное не показать, насколько мне это кажется сексуальным.

– Папа когда-то объяснял, что в произведениях искусства сконцентрирована суть жизни и смерти. Почти все виды искусства создаются на бумаге: музыка, литература, живопись. Бумага напоминает мертвым обо всем, что у них когда-то было… и чего они лишились навсегда. Это их уничтожает.

Журавлики медленно вращаются от дуновения ветерка. Майлз устало следит за ними, и на его лице отражаются одновременно недоверие и покорность.

– Мама очень любила оригами. Постоянно складывала из бумажных салфеток фигурки животных. Если я видел красивую бумагу, обязательно приносил домой, и через десять минут у меня на кровати уже стояла фигурка совы или лодочка. Я не знал, что с ними делать, и складывал на полочку над кроватью.

Майлз вспоминает, а я смотрю, как радость в его глазах сменяется болью.

– Однажды, незадолго до того как она заболела, мы поссорились из-за какой-то ерунды. Мне хотелось куда-то сходить, а мама требовала, чтобы я остался дома. Меня страшно бесило, что она всегда с подозрением относилась к моим друзьям; не понимала, зачем мне нужны еще какие-то люди. Мама была очень замкнутая, закрытая для всех, кроме меня. Короче, в день ссоры я сгреб все ее оригами и выкинул на помойку возле дома. Засранец такой. – Он напряженно сжимается, вспоминая. – Позже, вернувшись от друга, я помчался на помойку, но кто-то уже все унес. Мама тогда ничего не сказала, ни разу не упрекнула меня. – Глаза Майлза наполняются слезами. – Она была лучше меня. И вернуться сюда должна была мама, а не я. – Он улыбается. – Ей бы понравилась ваша веранда. Я чувствую ее присутствие здесь и во многих других местах. Как будто она где-то на острове.

Я отлично понимаю, что он имеет в виду. Какое-то мгновение мы всматриваемся друг в друга. Интересно, чувствует ли он то, что чувствую я? Чувствует, как нас тянет друг к другу?

– Ме-е-е-ейбл?

Ночную тишину разрезает пронзительный голос. Я поднимаю голову и вижу пьяную маму, свешивающуюся из окна своей комнаты. Ее халат распахнулся, так что виден лифчик. Господи.

– Мейбл? Это ты?

Меня корежит от стыда за нее.

– Да, мама, это я.

– Ты не одна? Кто с тобой?

Блин, наверное, она услышала чужой голос.

– Да, мама. Это Майлз. Майлз Кэбот.

– А, ну хорошо, – сияет мама. – Привет, милый!

Майлз застенчиво машет ей рукой, и я понимаю, что он умеет произвести правильное впечатление на родителей. Ну кто бы сомневался.

– Здравствуйте, миссис Беври. Рад познакомиться.

Она отвечает лукавой улыбкой, и мне кажется, что я сейчас сквозь землю провалюсь.

– Я тоже рада. Добро пожаловать на Уэймут! Извини, что помешала, Мейбл. Мне вдруг померещилось, что я слышу голос твоего отца. Так глупо. Это, наверное, был Майлз.

Конечно Майлз, потому что папа мертв, а ты пьяна.

– Да, мама, это мы разговаривали, – бормочу я.

– Иди домой и… и ложись спать. – Она говорит медленно, с трудом подбирая слова. – Уже поздно, и я устала.

– Ну так спи дальше, – приказываю я, разрываясь между жалостью и чувством унижения.

– Хорошо, хорошо. – Она послушно исчезает.

Я оборачиваюсь к Майлзу; тому хватило ума выслушать наш разговор с каменным лицом.

– Пошли отсюда. Встреча будет на маяке, они всегда там проводятся. Доберемся туда на велосипедах. – Я киваю на гараж. – Ты можешь взять велик Гали.

– Э нет, он мне мал, – качает головой Майлз. – А ты, когда я видел тебя на велосипеде, была скорее над велосипедом. Поэтому я решил, что лучше доехать на машине, если не возражаешь. Я понимаю, что тут недалеко, но пусть твое запястье спокойно заживает. Хочу, чтобы моя Мейбл была цела.

Хочу, чтобы моя Мейбл была цела. Очень романтично, но мне сейчас не до того, потому что…

– У ТЕБЯ ЕСТЬ МАШИНА? – вскрикиваю я, не в силах сдержать волнение. Машина. МАШИНА? Слова рвутся из меня сами собой, стыд за пьяную маму мигом улетучился. – Правда, что ли?

Майлза мое возбуждение смешит.

– Ну да. Алистер договорился, чтобы машину переправили в Глейс-Бей, а потом сам перегнал ее сюда. Два дня назад. В Штатах у большинства подростков есть собственная машина.

Я бросаю на него недоверчивый взгляд.

– Ясно. У большинства подростков на Уэймуте машин нет. Да на самом деле ни у кого нет.

Майлз даже не догадывается, на какую ступень в нашем обществе он сейчас поднялся. С такой внешностью, да еще с машиной ему все пути открыты.

– Она вон под тем жутким фонарем.

Я смеюсь. На самой границе владений Беври, у подножия холма, с которого переброшен мост, стоит старый фонарь. У него и правда такой вид, как будто он попал к нам прямиком из Нарнии.

– Вообще-то это не просто фонарь. Это самонагреваемый, защищенный от ветра, измеряющий влажность дождевой датчик с тремя сенсорными моноблоками, который загорается синим, как только показатели превышают норму.

– Норму количества ботанов на острове, – добродушно поддразнивает Майлз.

– На этом острове нет ничего случайного и все служит определенной цели.

– Даже я? – вскидывает брови Майлз.

«А ты – в особенности», – думаю я.

– Это мы еще узнаем, но то, что у тебя есть машина, точно не помешает.

Я подхожу к потертой серой «Хонде» осторожно, как к дикому зверю, и с каждым шагом влюбляюсь в нее все сильнее. Потрясающая машина – такая потрепанная, с наклейками на бампере. Боже, зачем мне Майлз; может быть, на самом деле я мечтала вот об этом?

– Ты только посмотри на нее, – восхищенно шепчу я.

Подросткам на Уэймуте не положены собственные машины. Это не официальный запрет, а скорее культурная традиция. В этом есть своя логика – в любую точку на острове можно добраться пешком или на велике. Да и взрослые редко пользуются машинами; а стоит кому-то сесть в автомобиль, и все сразу начинают гадать, куда это он собрался и зачем.

Майлз отпирает машину и бедром ударяет по дверце, чтобы она распахнулась.

– Дерьмовая машина вообще-то, но я ее люблю.

– Она женского рода? – Я с восхищением провожу ладонью по грязному