— Я знаю.

— Так почему же вы медлите?

— Потому что вы уже потерпели поражение, — он вполоборота взглянул на неё. — И потому что мертвецы не умеют отвечать на вопросы. А у меня их накопилось слишком много.

Пит вышел. Дверь за его спиной закрылась с негромким, сухим щелчком, окончательно отсекая прошлое.

***

Сноу скончался на двенадцатые сутки.

Его оборвала не казнь, а старая болезнь — та самая, что капля за каплей выпивала из него жизнь долгие годы. Язвы, терзавшие рот, которые он безуспешно пытался заглушить ароматом белых роз; кровь, которую он вынужден был сглатывать вместе со слюной во время каждого пафосного выступления; плоть, державшаяся лишь на стимуляторах и чистой, концентрированной ненависти. Когда лекарства закончились, а ненависть лишилась своей мишени, тело наконец капитулировало.

Пит получил это известие от Плутарха. Тот явился ранним утром с неизменным планшетом и видом человека, не до конца осознавшего, несет ли он благую весть или траурную.

— Это случилось ночью, — сообщил он. — Во сне. Заключение врачей — обширное внутреннее кровотечение. Сделать что-либо было уже невозможно.

— Возможно, — Пит не отрывал взгляда от окна. — Если бы у кого-то возникло желание его спасать.

— А у вас оно было?

— Нет. Но я искренне желал, чтобы он дожил до приговора суда.

— Процесс без подсудимого превращается в обычный урок истории, — Плутарх равнодушно пожал плечами. — Быть может, так даже лучше. Меньше театральности, меньше поводов для провокаций со стороны его приверженцев.

— У него всё еще остались сторонники?

— Они остаются всегда, — Плутарх на мгновение замолк. — Желаете взглянуть на тело?

— С какой целью?

— Не знаю. Чтобы удостовериться лично? Подвести финальную черту? Люди порой совершают необъяснимые поступки, когда их враги уходят в небытие.

Пит отрицательно качнул голвой.

— Он мертв. Этого знания вполне достаточно.

Дождавшись кивка Плутарха и его ухода, Пит остался у окна, погруженный в раздумья о судьбе города. Сноу мертв. Койн за решеткой. Война исчерпала себя. И впервые за долгие годы Пит обнаружил, что у него нет цели.

Это было пугающее, непривычное чувство — звенящая пустота на том месте, где раньше клокотала ярость; оглушительная тишина там, где прежде гремели приказы. Он так долго существовал в ритме бесконечных миссий, переходя от одного врага к другому, что совершенно разучился замирать на месте. И вот теперь — остановка.

Спустя час Китнисс нашла его в той же позе у окна.

— Ты уже знаешь? — негромко спросила она.

— Да.

— И что ты чувствуешь?

Он помедлил, пытаясь прислушаться к самому себе.

— Ничего, — наконец выдохнул он. — И именно это пугает меня сильнее всего.

Она подошла ближе и замерла рядом. Не касаясь его, просто разделяя это мгновение.

— Это естественно, — произнесла она. — После всего, что нам довелось пережить. Чувствовать пустоту — нормально.

— Ты действительно так считаешь?

— Нет, — Китнисс едва заметно улыбнулась. — Но я очень надеюсь, что это правда.

***

Спустя полгода после падения режима Койн в Панеме состоялись выборы. Всё произошло именно так, как и предсказывал Плутарх.

На пост претендовали трое — представители полярных фракций и разных взглядов на будущее страны. Умеренные, радикалы, консерваторы — Панем делал свой выбор впервые за долгие семьдесят пять лет.

С небольшим преимуществом победу одержала Пэйлор. Бывший командир из Восьмого дистрикта, женщина с волевым взглядом и удивительно мягким голосом. Она возглавляла батальон во время решающего штурма столицы, а когда-то миротворцы отняли у неё мужа и сына, но даже эта утрата не взрастила в ней жажду мести.

«Я мечтаю воздвигнуть страну, где мои внуки не будут понимать значения слова "Жатва", — произнесла она в своей инаугурационной речи. — Не просто забудут его, а никогда не узнают. Потому что этому ужасу больше не будет места в нашей реальности».

Пит наблюдал за трансляцией из своей комнаты. В одиночестве.

Китнисс и Джоанна отправились на площадь, но не в качестве почетных гостей, а как обычные зрительницы. Они растворились в толпе, смешавшись с тысячами других лиц. Пит мог бы пойти следом — они звали его, — но многолюдные собрания всё еще давили на него. Избыток движения, гул голосов, инстинктивное ожидание угрозы — старые привычки не желали уступать место покою так быстро.

Когда Пэйлор завершила свою речь и площадь захлебнулась в овациях, Пит погасил экран.

— Свершилось, — негромко произнес он в пустоту комнаты.

Ему никто не ответил. Но впервые за бесконечно долгие годы эта тишина больше не казалась гнетущей.

Эпилог

Дом они выбирали втроем.

Возвращение в Двенадцатый дистрикт было немыслимым — там повсюду блуждали тени прошлого, а земля была слишком щедро усеяна могилами. Седьмой тоже не стал прибежищем: Джоанна сказала, что не сможет смотреть на эти леса, не вспоминая о смертях близких, пытках и о том, что с ней сотворили. Капитолий же, даже с отмытыми мостовыми, всё еще источал приторный аромат власти и запекшейся крови.

Их новое убежище нашлось почти случайно.

Пит наткнулся на старый снимок в каком-то заброшенном архиве: уединенный дом на холме, возвышающийся над зеркальной гладью озера. Позади темнела лесная чаща, впереди расстилались бескрайние луга, а до ближайшего поселения было не менее двух часов пешего хода. Это была «ничья» земля, не принадлежавшая ни одному из дистриктов в их прежнем понимании. Просто свободный край. Просто место для жизни.

— Там же совсем ничего нет, — заметила Китнисс, изучая пожелтевшую фотографию.

— Именно в этом всё дело, — ответил Пит.

Они прибыли туда весной — через год после падения Койн и спустя восемь месяцев после выборов. В реальности дом оказался меньше, чем на снимке, и выглядел изрядно запущенным. Крыша зияла дырами в трех местах, половицы натужно скрипели под ногами, а оконные стекла помутились от времени.

Зато озеро оказалось живым и глубоким, лес — настоящим, а тишина вокруг не была мертвенной. Она дышала шорохом листвы и многоголосием птиц.

— Сойдет, — заключила Джоанна, придирчиво осматривая фасад. — С кровлей, конечно, беда, но я подлатаю её за неделю.

— Ты смыслишь в починке крыш? — удивилась Китнисс.

— Я из Седьмого, Огонёк. У нас там учатся обращаться с деревом раньше, чем делать первые шаги.

Первые месяцы выдались мучительными.

Каждый из них был сломлен — по-своему,