без тени враждебности, но с глубоким раздумьем.

— То, что вы совершили сегодня... — он сделал паузу, тщательно взвешивая слова. — Это было неизбежно. Не все найдут в себе силы это принять. Но я — понимаю.

— Благодарю вас.

— Не стоит. Вы взяли на себя самую грязную работу. Кому-то пришлось стать палачом, чтобы мы не стали жертвами снова.

— Я это осознаю.

Боггс коротко кивнул и вернулся к своим людям, которые безмолвно ждали распоряжений. Распоряжений, которые теперь формально некому было отдавать.

Вслед за ним возник Плутарх. С планшетом в руках и неизменным видом человека, способного выйти сухим из любого шторма, он приблизился к ним.

— Мистер Мелларк. Мисс Эвердин. Мисс Мейсон, — он почтительно склонил голову перед каждым. — Поистине впечатляющий финал.

— Трансляция? — лаконично спросил Пит.

— До последней секунды. Весь Панем стал свидетелем этой драмы, — Плутарх улыбнулся своей профессиональной, лишенной тепла улыбкой. — Рейтинги побили бы все рекорды, если бы мы всё еще тешили себя подобными цифрами.

— Что ждет нас теперь?

— Теперь? — Плутарх едва заметно пожал плечами. — Полагаю, благородный хаос. Временное правительство обезглавлено. Армия лишилась верховного командования. Народ лишился вождя, — он бросил на Пита многозначительный взгляд. — Если только у кого-то не возникнет желания занять освободившееся кресло.

— Нет.

— Я в этом и не сомневался, — Плутарх ничуть не выглядел разочарованным. — В таком случае — Совет. Временный орган власти: делегаты от дистриктов, несколько... умеренных фигур из прежней администрации. И всеобщие выборы через полгода. Вас устраивает такой сценарий?

Пит перевел взгляд на Китнисс, затем посмотрел на Джоанну.

— Нас это устраивает, — подтвердила Китнисс.

— При одном условии, — вмешалась Джоанна, и в её голосе зазвучал металл. — Если ни одна сволочь больше никогда не заикнется о возрождении Игр. Ни под каким предлогом.

Плутарх примирительно вскинул ладони.

— Разумеется. С Играми покончено. На веки вечные, — он на мгновение задумался. — Хотя должен признать, сегодняшнее действо оказалось весьма... поучительным.

— Это не было действом, — ледяным тоном оборвал его Пит.

— Вот как? — Плутарх едва заметно улыбнулся. — Тогда как бы вы это назвали?

— Конец.

Плутарх внимательно вглядывался в него несколько секунд. Затем кивнул — на этот раз вполне серьезно, без тени привычной иронии.

— Конец. Да. Пожалуй, вы правы.

Он удалился — к своим помощникам, к своим камерам, к бесконечному плетению новых схем и интриг. Истинный мастер выживания. Он сумеет приспособиться и к новому миру. Такие люди остаются на плаву при любом шторме.

***

Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в багряные тона.

Площадь пустела — неспешно, словно нехотя. Люди расходились по домам, унося в памяти то, чему стали свидетелями: рождение новой легенды или просто еще один день, вписанный кровью в бесконечную летопись Панема.

Пит сидел на ступенях трибуны. Китнисс примостилась рядом, доверчиво склонив голову ему на плечо. Джоанна застыла чуть поодаль, прислонившись к холодным перилам и прикрыв веки.

Они хранили молчание. Слова исчерпали себя, оставив место лишь безграничной, всепоглощающей усталости, которая затапливала сознание подобно приливу.

— Ты как? — негромко спросила Китнисс.

— Плохо, — честно признался Пит. — Но я справлюсь.

— Ребра?

— Три сломаны, а может, и четыре. Плечо… не чувствую его. Нужен врач и рентген.

— Тебе следовало остаться в госпитале.

— Вероятно, — он едва заметно улыбнулся. — Но тогда тебе пришлось бы взять грех на душу и устранить Койн самостоятельно. И провести остаток своих дней в изгнании или за решеткой.

Китнисс ничего не ответила, лишь теснее прижалась к нему, ища тепла.

— Я бы сделала это, — наконец произнесла она. — Если бы ты не явился. Я бы целилась ей в сердце, а не в колено.

— Я знаю.

— И я бы не знала раскаяния.

— Это я знаю тоже.

Джоанна разомкнула веки и смерила их долгим взглядом.

— Вы двое просто невыносимы, — бросила она. — Устроили тут нежности, пока я медленно истекаю кровью.

— Ничем ты не истекаешь, — отозвалась Китнисс.

— Это метафора, Огонёк, — Джоанна поморщилась, осторожно коснувшись бока. — Хотя, признаться честно, парочка трещин в ребрах у меня точно найдется. Тот ублюдок в экзоскелете сжал меня, как... впрочем, неважно.

Пит протянул ей руку. Джоанна помедлила мгновение, затем, усмехнувшись, подошла и опустилась на ступени по другую сторону от него.

— Всё это кажется каким-то сюрреализмом, — тихо проговорила Китнисс.

— Ты о чем?

— О нас. Мы трое на этих ступенях. После всего, через что нам пришлось пройти.

— Странно — еще не значит неправильно, — заметил Пит.

— Знаю. Просто... непривычно.

Джоанна коротко фыркнула.

— Странным было всё то, что творилось с нами раньше. А это, — она обвела их общим жестом, — единственное, в чем остался хоть какой-то смысл.

Они замерли, созерцая агонию дня. Кровавое солнце тонуло за крышами Капитолия, окрашивая небо в цвета пожара. Площадь окончательно опустела. Тела были вывезены, но кровь... кровь еще долго будет впитываться в этот камень, оставаясь безмолвным напоминанием и грозным предостережением.

— И что дальше? — спросила Китнисс.

— Дальше? — Пит задумался на миг. — Сначала — госпиталь. Потом — долгий сон. А после... после мы во всем разберемся.

— Это не тянет на план.

— Это единственный план, который я могу себе позволить, — он повернулся и заглянул ей в глаза. — Война окончена, Китнисс. Мы одержали победу. Возможно, впервые в жизни у нас появилось право просто... жить.

— Я не знаю, как это — «просто жить».

— Научимся. Вместе.

Джоанна поднялась, подавляя стон от резкой боли в груди.

— Так, довольно сантиментов. Если я услышу еще хоть слово о «светлом будущем» или «единении душ», меня вывернет наизнанку. И на этот раз — не метафорически. — Она протянула им руки. — Подъем. Нас ждут врачи, обезболивающее и постель.

Пит ухватился за её ладонь, Китнисс переплела пальцы с другой.

Они поднялись — медленно, находя опору друг в друге. Трое изломанных людей на безлюдной площади в последних лучах заходящего солнца.

— Домой, — едва слышно произнесла Китнисс.

— Домой, — эхом отозвался Пит.

У них всё еще не было дома в привычном смысле слова. Не осталось места, которое можно было бы наделить этим именем. Но