времени. Нас было двенадцать, учитель тринадцатый. Мы не знали, как его зовут, мы звали его просто Учитель, учитель чистописания из фабзавуча. С ним что-то случилось раз – он говорил, что потерял своих знакомых. Разве это может быть? Еще говорил он, что у него тоска по душам. Впрочем, все его речи были скучны и унылы.

Мы не были приятелями, мы не любили друг друга. Но что же нам было делать? Нас угнетало время.

5

Но что это? Испугались мы. Что еще за дурак там кричит? Это был Учитель. – Всё ли благополучно, всё ли благополучно, – восклицал он, хватаясь за голову.

Он вполз в комнату прихрамывая, его походка парализованного раздражала нас. Вывернутые ступни ног или одна нога короче другой? Чего же он тащится с такой поспешностью? Почему не ходит на костылях? Уж лучше бы отрезал себе короткую ногу и поставил деревянную. – Что ты там бормочешь? Что шумишь? Что тебе надо? Приплясывая, вертелся он около стола, голова его шаталась из стороны в сторону. Изо рта текли слюни. Он производил очень нечистоплотное впечатление. Мы были раздражены.

– Нет ли какого ущерба во всеобщем благополучии? Всё ли благополучно? – Становилось смешно. – Да тебе-то какое дело до всеобщего благополучия, старый дурак, ты чего волнуешься?

Но Учитель не обращал на нас внимания. Безнадежно кружил он вокруг стола, тягучим, унылым, бессмысленным голосом повторяя: «Нет ли какого ущерба во всеобщем благополучии? Всё ли благополучно?» Затем он остановился и, обращаясь куда-то мимо нас, начал так: «Но если к тебе придет человек с того Света, вернется оттуда, что он скажет? А если лицо его будет ужасно и куда-то всё смотрит, и его товарищ с того Света, который жил, может, за четыреста или шесть сот лет до него, а теперь его товарищ, и он тоже смотрит туда же, а я ничего не вижу или боюсь даже посмотреть, но лица их ужасны, что я тогда скажу? Всё ли благополучно? Я им говорю: не смотрите так, будьте как все, ничего не случилось, но язык мой заплетается, мне страшно. Ужасно Твое Царствие, Господи, величественно, давит меня, боюсь я. Где же мое место? Величественный дом, обширное помещение, но нет там маленьких комнат. Господь скажет: „Прах земной, ничтожество, глина, из которой Я вылепил сосуд, можешь ли рассуждать, знаешь ли, что хорошо, что плохо, начало и конец вещей?“ – Всё хорошо, Господи, и премудро устроена Вселенная, но вот мне холодно и страшно, и я боюсь и жмусь у печки, и я хотел бы, чтобы Вселенная была печкой, и мне было бы тепло и не страшно, а теперь холодно, и я боюсь. Я не знаю, что плохо и что хорошо, я не знаю начала и конца вещей, и пусть всё хорошо, но я, ничтожество и прах земной, ничего не имею и от всего дрожу. Ты мне предоставил Вселенную, но что мне от этого большого и разукрашенного помещения? Нет в нем маленьких комнат, и неспокойно мне». – Да, да, закричали мы, вот чего захотел, старый осел, маленькой комнаты захотел, знаем мы, что это значит, помещение большое, говорит, мне бы маленькой комнатки, и насмешил ты нас, старик, нá тебе за это, пей чай с вареньем.

Он сел за стол, взял стакан чая. Варенье, смородинное – из черной смородины немного пахло клопами. – Хорошее варенье, – сказал Учитель. – Ну и смешной же ты, старик, сидел бы себе в углу, пил чай с вареньем.

6

Он сидел и думал: к кому пойти. У него была тоска по душам. Но души истощались, души тощали, худели и таяли, и он уже предчувствовал то время, когда останется один в целом свете.

И время это пришло: не к кому было пойти. И час еще не наступил, а не к кому было пойти. И он обрадовался бы теперь самому паршивому человечишке, но откуда его было взять?

И он сидел, подперев голову руками, без мысли, без чувства, без горя, и где-то там вдалеке, в пустом мире, вертелась мысль: откуда его взять?

7

Учитель сказал: «Не помню, как это случилось, но я остался один. Еще задолго до этого я стал бояться пустоты. И я ходил по знакомым и тихо сидел, стараясь оставаться незамеченным, пока не уходил последний гость. Когда же последний гость уходил, хозяева, позевывая, удивлялись: „А, Учитель здесь, давненько вы у нас не были“, – хотя я был только вчера. И тогда наступала томительная минута прощания. К кому теперь пойти? И я шел ко второму и к третьему, если же третий спал и ворота были закрыты, начиналась бешеная гонка по опустевшему городу. И я скитался по опустевшему городу, и выл на луну, севши на корточки, как бездомная собака, и снова бегал, и так до утра.

И тоска по людям всё росла. Меня же всё меньше замечали. Но однажды вдруг оказалось, что у меня не было больше знакомых и пойти мне не к кому. Я не знаю, как это случилось, может, забыл адрес? И наступил вечер, и наступила ночь, и я не знал, к кому пойти. Я сидел посреди улицы, и валялся в грязи, и тихо выл, глядя на луну, выделявшуюся сбоку на черном небе. И тогда вы меня встретили и подобрали – компания из двенадцати пьяниц и хулиганов…» – «Помним, помним, – вскричали мы разом, – ты валялся в грязи и что-то такое всё хотел нам рассказать, но мы были пьяны и не могли понять, не то тебя кто обидел, не то ты кого-то обидел, ты всё жаловался на что-то, и даже грозил кулаком небу, и всё время бормотал что-то своим разбитым и хриплым голосом, что-то говорил твой шамкающий рот, и ты как свинья валялся в грязи и что-то хрюкал, а мы весело смеялись, но мы смеялись в последний раз».

– Вы смеялись в последний раз, – уныло повторил Учитель.

8

– Учитель, Учитель, – молили мы его, – научи нас плакать, научи нас смеяться и кричать. Но Учитель сказал: «Жалкие, как научить тому, чего сам не знаю». – Но мы раньше умели, – возражали мы. – Не казалось ли вам только? Воображает человек, что есть счастье и несчастье есть, но нет его – ни счастья, ни несчастья, но глаза закрыты, время позднее, и люди спят, вы же проснулись, и вас гложет червь раскаяния – зачем проснулись: северная ночь и пустыня, и всё умерло. Но лучше ли тем, кто спит, и кого мучит ужасный кошмар? Мы же ответили