что-то, но вернуть шаткую уверенность, если ни в себе, то хотя бы в том, что не все еще потеряно.

Знаю, это по-сучье – снова использовать Анри, как заместительную терапию, но, как показал последний вечер, у нее вполне есть шансы стать чем-то настоящим. Пусть не сразу, без огня и какой-то сильной вовлеченности, надрыва, но оно даже к лучшему.

В конце концов, любовь не всегда случается с первого, а порой, и со второго взгляда. Это долгий, стадийный процесс, который вполне мог бы начаться с банальной поездки на выставку. Пусть пока это просто желание переключиться, но кто знает, во что оно выльется?

Главное сейчас – сменить фокус, выкинуть мысли о Красавине, а то время идет, а боксерик из головы не уходит. Напротив, он уже там ремонт делает и кресло-качалку покупает, чтобы мерно покачиваясь в нем, с язвительной усмешкой наблюдать за моими метаниями, приведшими меня в итоге к простейшей мысли: надо успокоиться и не на кипящую голову принимать какие-либо решения.

Думаю, мой психолог, если бы он у меня был, поаплодировал бы моей осознанности. Я же к концу рабочего дня едва не вешаюсь, чувствуя себя по-прежнему какой-то раздавленной и выкинутой на обочину за ненадобностью, словно отработанный материал, ибо это слишком жестоко, когда тебя сначала заставляют чувствовать себя особенной, осыпают вниманием, чуть ли не преследуют, а потом одномоментно приравнивают к ничего незначащей толпе.

Знакомое до боли чувство, от которого хочется поскорее избавиться и забыть, как страшный сон. Но как?

Не придумав ничего лучше, выбираю самый безопасный и разумный вариант – лечу первым же рейсом к Ольке в Нью-Йорк.

Уж с кем – с кем, а с дочерью унывать не приходиться. Правда, свалившись ей, как снег на голову, сразу понимаю, что совсем не вовремя.

Оля на какой-то вечеринке и обещает встретиться утром, без лишних расшаркиваний дав понять, чтобы я ночевала в отеле. И все… вот и весь разговор, и радостная встреча. Стою, как идиотка, посреди Кеннеди и, думаю, может, купить билет обратно, и такая злость берет.

Нет, я, конечно, сама виновата, что так внезапно сорвалась и внесла смуту в жизнь дочери, но я бы так с матерью себя никогда не повела. Пожертвовала бы разок тусовкой ради человека, который меня родил и воспитал. Хотя, возможно, именно в этом моя проблема.

Усмехнувшись зло сквозь слезы, даже не замечаю, как приезжаю на Манхэттен. Бреду по сверкающему рождественской атрибутикой Нью-Йорку, вдыхаю морозный воздух и думаю, зачем живу, ради чего? Никому не нужная, везде лишняя, отверженная…

Знаю, жалеть себя глупо, но все мои “умные” решения не принесли мне никакой радости и счастья, так что хочу и буду жалеть, злиться, ругаться.

Сейчас бы с удовольствием кого-нибудь послала, но в том и соль – некого.

Словно в ответ на мои желания, приходит смс с незнакомого номера от Красавина, и стоит только прочитать текст, как все мое растравленное, уязвленное вскипает и лезет наружу.

На вопрос, что я делаю в Нью-Йорке и с кем я там, отвечаю с особым удовольствием.

"С любовником на свидании."

Обрушившаяся тут же серия звонков вызывает у меня злорадную улыбку и удовлетворение. Самолюбие боксерика явно задето, а мое – торжествует.

"С каким еще блядь любовником? Возьми трубку!" – пишет Красавин капсом, крича на меня через экран, а мне с каждой прочитанной буквой становится легче и веселее.

"Постоянным. Ты же не думал, что особенный?"

"Это шутка какая-то?"

"Ну, если тебе смешно, то пусть будет шуткой"

"Знаешь что?! Пошла ты нахуй со своими выкрутасами! Нравится быть престарелой шлюхой? Вперед, не мои заботы!"

Вот оно, то самое, чего я ждала с самого начала.

Нет, злость и бешенство вполне понятны и объяснимы, но это "престарелая" бьет наотмашь, заставляя смеяться сквозь хлынувшие слезы посреди праздничной суматохи и витающей в воздухе романтики.

Такая вот она у меня – горькая и соленая-соленая.

Глава 28

Плакать в сердце Нью-Йорка да еще в предпраздничные дни – неминуемо привлечь к себе внимание на грани осуждения.

Люди смотрят недоуменно, будто не понимая, как можно посреди всего этого мигающего великолепия разводить сырость, тем более, взрослой женщине в кашемировом пальто от Шанель.

О чем вообще могут быть слезы человека, одетого в чью-то годовую зарплату?

Проходящих мимо это явно раздражает и вызывает неприятие, словно я своим видом порчу праздничное настроение. А я бы и рада не портить ни настроение, ни собственную жизнь, но увы. Не могу, не получается.

О том, собственно, и слезы. О себе – проблемной, замороченной, вечно во всем сомневающейся, отталкивающей всех вокруг, но все равно, будучи забитой страхами в уголок собственного, измученного мирка, лелеющей маленькую надежду, что кто-то останется рядом, продирется-таки сквозь тернии к тому израненному, жалкому человеку, спрятанному за семью замками под слоями холода, злости, язвительности и скептицизма.

Безусловно, мы все чего-то ждем от отношений с людьми, но я никого ни в чем не виню: ни дочь, ни сына, ни боксерика. Все про себя знаю. Знаю, что сама, все сама – этими тонкими, заледеневшими ручками и змеинным языком. Не зря, видимо, родилась в год дракона. Чуть что изрыгаю огонь, сжигая все без разбору, а потом корю себя, жалею, но толку-то?

Никакого, только слезы и неприкаянность.

И вроде бы одной спокойнее, безопаснее. Того ведь и добивалась, отпугивая и отталкивая любого, кто мало-мальски рискнет сунуться ближе, чем на метр, но внутри все кровоточит и болит, ноет незавершенностью и извечным “а что если бы не…?”. Но это то же самое, что пытаться представить жизнь без ментальных войн, проблем и сложностей. Какими бы цветами мы могли расцвести?

А кто теперь скажет?

Мы – такие, какими нас сделала жизнь, окружающие нас люди и, возможно, выстраившиеся в определенный ряд планеты.

Мои явно перепутали ряд с зигзагом, который облюбовал ретроградный Меркурий и гоняет теперь по нему, словно на скейте, захлебываясь восторгом.

Сейчас бы, не думая ни о чем, просто бродить по городу, наслаждаться снегом, предпраздничной суетой, проникаться Рождеством и радоваться жизни, но беда в том, что мое счастье всегда было в ком-то и в чем-то, кроме меня самой.

Очередной телефонный звонок возвращает из недр переживаний в реальную жизнь. Смотрю на дисплей, номер снова неизвестный. Наверняка опять боксерик. Либо не договорил, либо хочет извиниться.

Но какой мне резон разбираться в чужих мотивах и чувствах? Тут на саму себя-то ресурсов не хватает. Да