этом взгляде не осталось ничего от того неуверенного подростка, которого я впервые встретил на псарне. Передо мной сидел зрелый, опасный государственный деятель, обладавший острым умом.

— У меня есть полные решимости генералы для того, чтобы вести войну, — медленно, разделяя слова, произнес он. Гудение заводских печей на фоне придавало его голосу особую весомость. — У меня полно образованных министров, чтобы перебирать бесконечные стопки бумаг. Рядом всегда найдется десяток священников для спасения души. А ты…

Он сделал паузу, словно взвешивая решение.

— Ты нужен мне для того, чтобы видеть то, что скрыто от моего взгляда, Макс. Быть моими глазами и мыслями. Распознавать этих людей.

Я не ответил вслух. Лишь сдержанно, по-пролетарски кивнул, соглашаясь.

У меня не появилось новой официальной должности в табеле о рангах. Мне не выделили пышного кабинета с секретарями, и мое казенное жалование не увеличилось ни на копейку. Но с этого дня дворцовый механизм, привыкший работать вслепую, перемалывая людей интригами, приобрел новое, весьма неприятное для многих зрение. А столичные шептуны, передавая друг другу свежие сплетни, начали с опаской оглядываться в поисках «серого немца», чья тень стала неотделима от фигуры Великого Князя.

Глава 16

В тысяча восемьсот двадцать втором году наш ижорский зверь обрел ровный и ритмичный пульс. Конвертерный цех больше не походил на алхимическую лабораторию сумасшедших экспериментаторов. Он превратился в механизм, бесперебойно выдающий по триста пудов высококлассной стали ежемесячно. Я стоял на дощатом помосте испытательного полигона, чувствуя подошвами сапог мелкую дрожь земли от каждого артиллерийского залпа. Осенний ветер гнал над пустырем клочья сизого порохового дыма, едко обжигающего ноздри.

В низине, окруженная земляными валами, стояла наша гордость — новенькая стальная шестифунтовка. Ее ствол, лишенный всяческих вычурных украшений и вензелей, казался хищным, аскетичным продолжением лафета. Артиллерийский расчет действовал с машинной скоростью, загоняя в казенник очередной заряд. Это был уже сорок восьмой выстрел подряд. Бронзовая пушка на месте нашей красавицы давно бы покрылась сетью предательских трещин или, что вероятнее, разлетелась бы смертоносной шрапнелью, искалечив прислугу. Обычное орудийное литье не выдерживало такого температурного шока после двадцатого испытания избыточным зарядом.

Резкий, хлесткий звук ударил по ушным перепонкам. Ствол дернулся, изрыгнув сноп огня, и плавно откатился назад. Я подошел ближе, слыша, как металл потрескивает, отдавая накопленный жар остывающему воздуху. Капли моросящего дождя с шипением испарялись на серой поверхности, не успевая даже растечься. Металл жил своей собственной жизнью, пульсируя раскаленной энергией, но сохраняя абсолютную, эталонную форму. Ни единого намека на раздутие канала ствола.

Граф Аракчеев наблюдал за стрельбами сбоку, кутаясь в неизменный серый плащ. Он приблизился к орудию медленным, осторожным шагом. Стянув с правой руки плотную кожаную перчатку, временщик протянул сухую ладонь к стволу. Он не стал касаться раскаленной поверхности, лишь подержал пальцы в паре дюймов от металла, ощущая плотную волну жара. Его глаза сузились, превратившись в две колючие щели.

Алексей Андреевич повернул ко мне лицо, бледное от пронизывающего ветра. Его губы едва шевельнулись, выдавив слова с непривычной хрипотцой:

— Фон Шталь, вы опасный человек…

Он сознательно оставил фразу висеть в воздухе, не сочтя нужным ее заканчивать. Взгляд графа говорил сам за себя. В его зрачках читалось ледяное осознание того, что этот серый ствол способен перекроить не только карту Европы, но и устоявшуюся иерархию внутри империи. Человек, давший короне инструмент подобной мощи, автоматически выходил за рамки понимания обычного интендантского чиновника.

Николай, разумеется, не собирался пылить эту технологию в архивах. Великий Князь моментально запустил программу спешного перевооружения. Первую дюжину орудий мы отгрузили в Первую гвардейскую бригаду. Я провел три бессонные ночи, черкая гусиным пером по шершавой бумаге, создавая детальное «Руководство по эксплуатации стальных конвертерных орудий». Там были графики изменения давления, таблицы баллистических поправок и правила охлаждения металла.

На следующий день бумажный ворох лег на стол Николая. Князь пробежал глазами первые десять страниц, методично макая перо в чернильницу, и начал безжалостно вычеркивать абзацы. Линии ложились поверх моих сложных формул, превращая инженерный труд в обрубок. Чиркал он так, что перо прорывало бумагу. Я сжал челюсти, наблюдая за этим актом вандализма.

— Вы уничтожаете суть процесса, Ваше Высочество, — попытался я спасти остатки своего труда. — Там расписан алгоритм упреждения по деривации…

— Солдат не читает романов, Макс, — отрезал Николай, отбрасывая испорченный лист. — Ему некогда думать о ваших деривациях под картечным огнем. Ему нужна инструкция, как забить заряд, куда крутить винт и когда можно открывать пальбу. Покороче и снабдите текст простыми картинками. Мы учим стрелять, а не готовим профессоров академии.

Пришлось признать его правоту. Пока мы бились с артиллерией, стрелковое оружие претерпевало свою собственную, не менее важную модернизацию. Штуцеры обзавелись новыми капсюльными замками. Идея кремня, дающего осечки в дождь, давно не давала мне спать. Появление медного колпачка с гремучей ртутью навсегда закрыло проблему сырости на поле боя.

Вся логистическая цепь легла на плечи Потапа. Мастер заметно сдал за эти годы. Его густая борода поседела, раздался живот, но руки оставались такими же цепкими и огромными. Потап превратился в настоящего дирижера мануфактурной симфонии. Тульские мастера теперь только точили стволы, Ижорский завод непрерывно лил сталь, а окончательная сборка хитрых капсюльных механизмов происходила в строжайшей тайне здесь, в петербургских пригородах.

Цифры сходились в идеальную мозаику. Стальная пушка служила в три раза дольше своей бронзовой предшественницы, а новые штуцерные стволы превосходили старые запасы по ресурсу впятеро. Экономия бюджета получалась колоссальной. Когда я положил сметный лист перед Аракчеевым в его петербургском кабинете, граф долго водил пальцем по колонкам расходов. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов.

Внезапно Алексей Андреевич поднял голову. Уголки его губ поползли вверх, обнажая зубы. Граф искренне, по-человечески улыбался, глядя на сбереженные для казны сотни тысяч рублей. От этой гримасы мне стало по-настоящему страшно. Злость или придирки графа были понятны и привычны, но его радость пугала до дрожи в икрах, предвещая новые, куда более масштабные требования.

Настоящий фронт пролегал не на грязных полигонах и не в заводских цехах. Главные баталии разворачивались на паркетах Зимнего дворца. Князь Александр Николаевич Голицын, занимавший пост обер-прокурора Святейшего Синода, начал плести густую паутину вокруг нашей деятельности. Он имел колоссальное влияние на Александра Первого, играя на обострившемся мистицизме императора. Голицын методично атаковал идею «безбожных опытов», где человек пытался спорить с Богом в деле создания новых сущностей вроде литой стали или электрического телеграфа.

Сам я не представлял для Голицына ни