физическом состоянии. Перевозка в Березовку в переполненных, плохо проветриваемых и неотапливаемых товарных вагонах в исключительно морозном январе 1942 года, когда температура опускалась до –35 градусов Цельсия, лишь усугубила положение депортированных[546]. По прибытии в Берёзовку румынские жандармы и их украинские пособники выгружали выживших и гнали их по круговым маршрутам пеших марш-бросков, преследуя цель умертвить их голодом и переохлаждением. Отсутствие одежды у депортированных удивляло даже некоторых из предполагаемых убийц. Один из предполагаемых членов «Зельбстшутц» после войны вспоминал, что депортированные были «частично без обуви, в лохмотьях и совершенно изможденные физически»[547]. Как и в Богдановке в конце 1941 года, во время этих «маршей смерти» румынские власти систематически запрещали местным жителям передавать еврейским заключенным пищу и воду[548]. Пособники, действовавшие под румынским командованием, либо бросали тех, кто не мог продолжать путь, либо убивали их на месте. Позже местные фольксдойче вспоминали, как вдоль дорог лежали трупы[549]. Так, еще до передачи своих заключенных «Зельбстшутц», румынские власти создавали заведомо смертельные условия.

Остается неясным, начали ли отряды «Зельбстшутц» под командованием Хартунга массовые расстрелы в районе командования XI одновременно с аналогичными акциями в районных командованиях XIV (Вормс) и XX (Лихтенфельд) или немного позже. Однако, судя по всему, сразу после завершения массовых убийств в лагере Богдановка Хартунг и его немецкие подчиненные практически немедленно направили своих фольксдойче-ополченцев на расправу над вновь прибывшими еврейскими заключенными[550]. Хотя Хартунг и его окружение применяли и даже совершенствовали отработанную в совхозе «Богдановка» тактику убийств, новая волна румынских депортаций поставила перед районным командованием XI новые задачи. В отличие от ситуации в Богдановке, где жертвы «Зельбстшутц» были сосредоточены в одном месте и зондеркоманде R оставалось лишь направить туда своих палачей, еврейских депортированных, прибывавших в район XI под охраной румын, в начале 1942 года нужно было перехватывать, несколько дней удерживать под стражей, транспортировать к заранее выбранному месту убийства и лишь затем расстреливать. Несмотря на масштаб расстрелов в лагере Богдановка, последующие убийства, организованные «Зельбстшутц» в районе XI, были гораздо более сложными в логистическом плане и потребовали значительных людских ресурсов от Хартунга и его штаба.

Немецкий персонал районного командования XI ответил на эти вызовы увеличением числа фольксдойче-ополченцев, задействованных в расстрельных операциях. Если в Богдановке Хартунг мобилизовал около шестидесяти бойцов, то в рамках последующих операций он привлек уже более 250 членов «Зельбстшутц»[551]. На раннем этапе, в Богдановке, Хартунг и его подчиненные черпали кадры из поселений фольксдойче вдоль Буга и, судя по воспоминаниям, чаще всего задействовали молодых этнических немцев. Чтобы перехватывать румынские еврейские колонны, которые могли появиться в любом месте его зоны ответственности, Хартунг задействовал ополченцев из всех крупных немецких поселений. Иногда он призывал всех трудоспособных мужчин призывного возраста в том или ином населенном пункте. Массовые расстрелы, осуществляемые зондеркомандой R в начале 1942 года, потребовали беспрецедентной степени вовлеченности фольксдойче – как прямой, так и косвенной – в холокост.

Если германские и румынские власти и координировали депортации в зону командования XI, то делали это крайне неэффективно. Депортированные евреи прибывали под охраной румын и украинцев – зачастую к удивлению местных фольксдойче – в Раштатт, его дочернее поселение Кляйн-Раштатт, Градовку[552], Михайловку, Мюнхен и совхоз «Ной-Америка»[553]. Всадники из числа фольксдойче сообщали Хартунгу и его штабу в Раштатте о прибытии каждой колонны, и немецкий персонал районного командования XI спешно передвигался между населенными пунктами, чтобы перехватить депортированных, собрать местных ополченцев и начать убийства[554]. В отличие от операций зондеркоманды R в совхозе «Богдановка», второй этап убийств характеризовался спешными переходами по заснеженной замерзшей местности.

После перехвата колонн еврейских депортированных под охраной румын ополченцы районного командования XI заключали захваченных в импровизированные тюрьмы на несколько дней до момента их убийства. Как и в совхозе «Богдановка», здания бывших колхозов переоборудовались в места заключения, охранявшиеся часовыми из числа «Зельбстшутц»[555]. С целью предотвращения распространения тифа помещения подбирались на некотором удалении от ближайших поселений фольксдойче[556].

Для Хартунга и его подчиненных временное заключение преследовало две цели. Во-первых, оно позволяло штабу командования XI собрать критическую массу как жертв, так и исполнителей. Хартунг и его коллеги, получившие в Богдановке урок рационального расходования людских ресурсов, знали, что крупная операция по уничтожению заключенных требует меньше затрат по сравнению с серией мелких, особенно в зимних условиях. Румынские жандармы и их украинские помощники часто доставляли небольшие группы по 50–100 евреев из Березовки в район XI[557]. Так как расстреливать такие группы по прибытии было нецелесообразно, отряды «Зельбстшутц» собирали заключенных из нескольких колонн, прежде чем приступать к расстрелу. Задержка также давала время, чтобы собрать дополнительные силы из соседних немецких поселений. Иногда штаб командования XI приказывал местным фольксдойче доставить заключенных из одной тюрьмы в другую – пешком, на санях или в повозках – чтобы выровнять соотношение между числом жертв и палачей[558]. Краткосрочное заключение позволяло оптимизировать массовые убийства и рационализировать использование людских ресурсов.

Во-вторых, что не менее важно с точки зрения палачей, временное заключение создавало возможность для грабежа. Ополченцы из числа фольксдойче, охранявшие такие тюрьмы, нередко обещали евреям свободу в обмен на ценности[559]. Зондеркоманда R заимствовала эту практику у румынских властей, действовавших в лагере Богдановка, где Исопеску продавал хлеб умирающим от голода заключенным по грабительским ценам, чтобы выжать из них последние остатки имущества перед смертью. Инициатива к воровству исходила от самого командования XI, которое активно обогащалось за счет ограбления жертв. Жажда золота у Хартунга и его подчиненных была хорошо известна местным жителям. По словам предполагаемого участника «Зельбстшутц» из Раштатта Эугена А., «они всегда охотились за еврейским золотом»[560]. Алчность не прекращалась даже после завершения расстрелов. Семнадцатилетний житель Раштатта Йозеф Ф. вспоминал: «Я видел, как эсэсовцы снимали кольца с пальцев жертв и перерывали ту мизерную еду, что они принесли с собой, – ведь те, кто раньше сталкивался с подобным, знали, что некоторые евреи запекали золотые монеты в лепешки»[561]. По воспоминаниям другого жителя Раштатта, шкаф в кабинете Хартунга был набит ювелирными изделиями и золотыми монетами, отобранными у жертв[562]. Позднее Хартунг передал многие из этих предметов своей жене «на черный день», а также подарил секретарше при расставании в берлинском гаулайтунге в апреле 1945 года[563]. В одном из самых мрачных эпизодов послевоенного следствия в ФРГ жена Хартунга передала следователям обручальное кольцо с гравировкой 1933 года, которое он вручил ей на