совсем слегла. Три дня она металась в горячке, Клава не отходила от нее ни на шаг, молилась, чтобы Господь и в этот раз спас маму, но все было тщетно. Доктор заходил ежедневно, но лицо его с каждым визитом становилось все более и более мрачным. На четвертый день Екатерина уже не приходила в сознание, лежала в горячечном бреду до боли сжимая руку старшей дочери.

Умерла она под утро. Клавдия до последнего умоляла мать не оставлять их, но восковая бледностью уже коснулась щек Екатерины, она перестала бредить и затихла.

Горе, обрушившееся на девочек, было настолько велико, что трудно было дышать. Но если Аля могла себе позволить скорбеть по матери, а Ниночка в силу возраста не осознавала, постигшей ее трагедии, то Клава прекрасно понимала, что теперь ответственность за сестер лежит на ней.

Марина же смерть подруги пережила удивительно быстро. Конечно, встречая кого-то на улице, она пускала скорбную слезу, сетовала на тяжелую участь сироток, оставшихся без матери, затем гордо поднимала голову и торжественно заявляла, что уж она-то их теперь не бросит, будет им и за отца, и за мать.

Никто из соседей не знал, что она на следующий день после похорон вынесла на задний двор все вещи Екатерины и сожгла, не оставила ничего на память девочкам. Клава только успела выхватить из огня свадебную фотокарточку отца и матери и хранила ее под периной вдали от всевидящей Марины.

Марина переселилась в родительскую спальню, а девочки втроем ютились в тесной комнатушке у печки. Клава сама готовила для сестер, следила, чтобы у них была чистая одежда, чтобы они всегда были умыты и причесаны. Ее сердце разрывалось от боли, но она знала, что нужно потерпеть еще немного, дождаться отца и тогда им станет легче.

На сороковой день после смерти матери Клава с Алей собрались на кладбище. День был холодным, поэтому Ниночку решили с собой не брать.

Когда они уже возвращались обратно, по дороге им встретилась баб Лида, повитуха, и пригласила к себе: погреться и перекусить чем Бог послал. Девочки согласились и провели в гостях почти весь день. Говорили о маме, о том, что она теперь следит за дочурками с Небес и улыбается.

Домой возвращались уже в сумерках. Клава первая приметила на крыльце бледную фигурку. Ниночка в одной тоненькой рубашке сидела на скамейке, поджимая под себя заледеневшие ручки в тщетной попытке хоть немного их согреть. Маленькое личико было залито слезами, но она радостно улыбнулась, разглядев в темноте сестер.

– Ты чего тут сидишь? Замерзла же совсем! – Клава подхватила девочку на руки и быстро понесла в дом.

– Успокоилась наконец-то? – злобно спросила Марина, едва они переступили порог. – Устроила мне тут истерику, голова от воплей разболелась, я и выставила ее проветриться.

– Почему она на улице в одной рубашке? – глаза Клавы полыхали огнем.

– В чем была, в том я ее и отправила, чтобы угомонилась.

Злость закипела в груди, но ругаться с мерзкой теткой времени не было, нужно было скорее согреть Ниночку.

Клава потом всю жизнь корила себя за то, что они так долго пробыли у баб Лиды. Если бы она знала, никогда не оставила бы Ниночку одну с Мариной. Пока малышка сидела закутанная в одеяло, Клава сноровисто подбрасывала в печь дрова.

– Хватит дрова жечь! Сама потом в лес за ними пойдешь! – крикнула откуда–то Марина.

– Ненавижу тебя, тварь, – зло прошипела Клавдия.

Через некоторое время Ниночка совсем согрелась и задремала, Клава взяла ее на руки и переложила в кровать. Девочка недовольно поерзала, высвобождаясь из теплого одеяла. Аля пристроилась рядом с малышкой и вскоре сонно засопела, а Клава еще долго сидела на полу, привалившись спиной к кровати, и следила, чтобы в печи не погас огонь.

Кто-то сильно потряс ее за плечо. Клава едва разлепила веки и в темноте с трудом различила силуэт Али.

– Ниночка вся горит, – взволнованно прошептала она. Клава тут же вскочила на ноги и бросилась к сестренке. Та беспокойно металась в кровати, дыхание с хрипом вырывалось из ее легких.

– Нужно бежать за доктором, – сказала Клава. – Останься с ней, я мигом.

– Нет, – Аля испуганно схватила сестру за руку, – Лучше я побегу.

Клава принесла в комнату таз и чистое полотенце, пыталась обтирать девочку прохладной водой, но температура не спадала. Заспанный доктор и растрепанная после бега Аля появились минут сорок спустя.

– Похоже на воспаление легких, – констатировал врач. – В другое время я направил бы вас в город в больницу, но сейчас там одни развалины после бомбежки.

Немецкий снаряд попал в здание больницы еще на прошлой неделе. Раненых было так много, что их разместили даже в старой усадьбе, от которой уцелел всего один флигель. Некоторые в деревне брали больных в свои дома, но медикаментов отчаянно не хватало, поэтому многие раненые умирали так и не дождавшись помощи.

– Мне очень жаль, но я ничего не могу сделать, – доктор закрыл глаза и заплакал. Клава села рядом и положила голову ему на плечо: она все поняла.

Ниночка ушла через два дня.

– Одним ртом меньше, – сказала Марина, оставив Клавдию и Алевтину самим разбираться с похоронами.

– Она же не крещеная, – сказала Аля. – Наверное, нельзя хоронить на кладбище?

– Наверное, – прошептала Клава, а потом подумав предложила: – знаешь, мама так любила наш сад, пускай Ниночка будет спать там?

– Давай, – обливаясь слезами сказала Аля.

Они похоронили Ниночку под яблоней, чтобы весной она любовалась бело–розовыми цветами, а летом наблюдала за тем, как созревают сладкие плоды. Зимой к ней будут прилетать птицы, и Ниночка никогда не будет одинока.

– Видишь ли, – в который раз вытирая глаза сказала Алевтина Егоровна, – нам даже в голову не пришло обратиться за помощью. Мы ведь могли сходить к доктору или к баб Лиде. Хотя знаешь, думается мне, они бы поддержали наше решение.

Слушая эту историю, я не могла сдержать слез. Сколько испытаний выпало этим детям! Сколько боли и страданий! Я плакала по Ниночке, по маленькой Але и по Клаве, которой пришлось так быстро и так трагически повзрослеть.

– Когда вернулся отец, – Алевтина Егоровна продолжила рассказ, – я не могла поверить своим глазам. Худой, постаревший, но живой! Мы думали, он сразу выгонит Маринку взашей, но он, когда вернулся, сначала долго нас обнимал, плакал, а потом они с теткой закрылись в комнате и до самого вечера что-то обсуждали.

Когда отец наконец вышел, казалось, что разговор с Мариной высосал из него остатки жизненных сил. Он молча прошел на кухню, достал из рюкзака бутылку, кружку