Константиновича Жукова. Не важно, сон все это, болезненный бред или альтернативная реальность, в любом случае честь велика. А вместе с ней и немалая ответственность.

Но чего тут попусту думать и колебаться. Надо действовать согласно оперативно-тактической обстановке, как меня учили и как я сам учил.

— Товарищ полковой комиссар! — обратился к «широкоплечему» военврач. — Прошу вас, повлияйте на товарища комдива! У него тепловой удар. Ему необходим покой.

Комиссар глянул на меня вопросительно. И у меня в голове вдруг всплыла фамилия — Никишев. А потом имя-отчество — Михаил Семенович. Если он еще полковой комиссар, то сейчас июнь или начало июля 1939-го.

Я видел фотографию Никишева в первом томе воспоминаний Жукова. Однако дело было не только в фотографии… Я почувствовал, словно в мозгу отозвалась какая-то новая память, чужая. Хм… Может реального Жукова? Это будет вдвойне интереснее, если я смогу пользоваться как своей «родной» памятью, так и воспоминаниями Георгия Константиновича. Пусть даже всего лишь до лета 39-го.

Но сейчас повисла пауза, от меня ожидали каких-то действий. Потому я встрепенулся и грозным голосом произнес:

— Вы оглохли, товарищ военврач второго ранга? Я же отдал вам ясный приказ — отставить покой!

Не дожидаясь его реакции, повернулся к Никишеву:

— А вы, Михаил Семенович, через час соберите в штабе командиров на оперативное совещание.

— Будет сделано, товарищ комдив! — откозырял тот и наклонившись, сказал, понизив голос: — И все же, Георгий Константинович, вы бы не торчали на таком ярком солнце, если доктор беспокоится…

Неопределенно покачав головой, я направился к юрте. Мне надо было посидеть в тенечке и чего-нибудь попить. И подумать. Адъютант заторопился за мною следом. Все встреченные по пути военные приветствовали меня. Я машинально отвечал.

Суматоха, вызванная налетом японской авиации, улеглась. Надо будет на совещании уточнить — есть ли потери личного состава, ранения, повреждения техники и войскового имущества? Мысль была привычная — моя и не моя одновременно.

Уже вторая такая, первая была про аэродром. В Афгане подобные заботы были не моего уровня. По крайней мере, про аэродром. А когда я был преподом в Рязанском училище ВДВ, эти вопросы интересовали лишь с точки зрения обучения курсантов теории военного дела.

Погруженный в эти мысли, вошел в юрту. И в первый раз обратил внимание на обстановку. Ничего особенного — рабочий стол, несколько табуреток, отдельный столик с полевыми телефонами.

В стороне солдатская кровать, покрытая простым солдатским же одеялом, на которой я и пришел в себя, из-под нее виднеется небольшой чемодан, видать, с пожитками обитателя. Не слишком похоже на место расквартирования командира дивизии даже в полевых условиях.

— Принеси-ка мне чайку, — сказал я адъютанту.

Лейтенант помчался выполнять приказание. Я снял фуражку, хотел было кинуть ее на стол, как увидел небольшое зеркало, что висело прямо на войлочной стене юрты. Шагнул к нему. Всмотрелся в отражение.

На меня смотрело чужое, но знакомое по многочисленным фотографиям лицо. Высокий с залысинами лоб. Глубоко посаженные глаза. Прямой нос. Плотно сжатые губы. На широком подбородке ямочка. Лицо еще относительно молодого Жукова. Молодого, но уже прошедшего Первую Мировую и Гражданскую. По фигуре он был ниже ростом меня прежнего, зато пошире в плечах, более коренастый.

Если еще и оставались какие-то сомнения, отражение в зеркале окончательно убедило меня в поразительном факте — Алексей Петрович Волков, подполковник ВДВ в отставке, «вселился» в будущего маршала Жукова.

Вернулся лейтенант. Принес жестяной чайник, какой-то кулек. Наполнил алюминиевую кружку и вытряхнул из кулька прямо на стол горсть конфет.

Я подсел к столу. Над кружкой поднимался пар. Чай оказался так себе, а конфеты хорошие — «Гусиные лапки» — вкус из моего советского детства. Я с удовольствием похрустел ими, радуясь, что могу есть сладкое без оглядки на диабет. Пока я чаевничал, адъютант молча стоял у входа.

— Ну что, — сказал я, вставая. — Пора идти, Миша!

Имя это я произнес, не задумываясь. И судя по реакции лейтенанта — не ошибся.

— Есть, товарищ комдив!

Я снова надел фуражку. Адъютант подал мне портупею с кобурой. Прежде, чем надеть ее, расстегнул клапан, вынул пистолет. ТТ. Подержал в ладони, чувствуя знакомую тяжесть. Выщелкнул обойму. Полна коробочка. Вернул на место, а пистолет — в кобуру.

Выйдя вслед за лейтенантом наружу, я словно впервые увидел место, где оказался. И понял, что поначалу ошибся. Это было не поле, а плоская вершина холма, господствовавшего над местностью.

От подножия, во все стороны простиралась степь, на юге рассеченная прихотливо извивающейся лентой реки. Саму территорию лагеря пересекали окопы и ходы сообщения, над которыми чуть возвышались накаты землянок и блиндажей.

В сторону реки смотрели стволы орудий артиллерийского дивизиона. Были здесь и танки — судя по силуэтам — БТ. Кроме моей юрты, было разбито несколько больших палаток. Одна — с красным крестом. Видать — медсанбат. Чуть поодаль дымили печки полевой кухни.

По периметру лагеря в небо смотрели зенитные установки — пушки и спарки из снятых со станков пулеметов «Максим». Неподвижно застыли фигуры часовых. В общем, расположение напоминало помесь укрепрайона с пунктом временной дислокации в неглубоком тылу.

Сопровождающий меня лейтенант уверенно шагал к палатке, той самой, возле которой колыхался красный флаг. Выходит, я не ошибся, это и был наш штаб. Часовой у входа вытянулся по стойке смирно. Я откинул полог. Вошел.

Пыль въелась здесь во все — в складки карты, разложенной на грубо сколоченном столе, в трубку полевого телефона, в поры кожи ремней. Даже воздух здесь был густой, тяжелый, пахнущий махоркой, потом и нагретым брезентом.

У большого стола сгрудилась группа военных, они рассматривали расстеленную на столешнице карту. Среди них находился и Никишев. Услышав мои шаги, он обернулся. Громко произнес:

— Товарищи командиры!

Теперь обернулись все. Вытянулись. Я молча смотрел на них. Умные, усталые, почерневшие на монгольском солнце лица. Мои помощники. Пока еще — чужие мне люди.

Я шагнул к столу. Командиры раздвинулись, пропуская меня к карте. Судя по масштабу, это была карта развертывания наших войск на правом берегу реки Халхин-Гол. Я быстро оглядел ее.

Так. Понятно. Мы находимся на командном пункте на горе Хамар-Даба.

Раскачиваться некогда. Придется вникать в происходящее, опираясь на свои знания истории, прочитанные воспоминания Жукова и подсказки его самого, вроде бы еще живущего где-то в закоулках мозга. От того, что я сейчас скажу, как проведу это совещание, зависит многое.

— Доложите итоги налета японской авиации, — распорядился я.

— Потерь личного состава и материальной