решительно сделать оставшиеся два шага и посмотреть на птицу.

Это был птичий скелетик в клочках коротких серых перьев. Маленький череп повернулся, словно птица хотела посмотреть на меня пустой глазницей. Затем открылся жутковатый клюв, и я заметил свисающий из него обрывок ткани.

Мёртвая птица неуклюже подпрыгнула и упала горстью костей и перьев вокруг свёрнутой в крохотный рулон тряпочки.

— Что там, Эдди? — повторила мама тревожно.

— Птица, — я смахнул кости с подоконника, а обрывок ткани спрятал в кулаке.

Повернулся к маме и постарался улыбнуться как можно беззаботнее. Врать маме нехорошо, но мне сначала нужно разобраться, что тут творится, а потом я всё ей расскажу.

— Опять вороны дразнят бедную кошку? — рассмеялась мама и погрозила уже успокоившейся Пушисте пальцем.

Я сунул принесённое мёртвой птицей в карман и поспешил на кухню.

Еле дождался, пока мама отправится в мясную лавку, и осторожно вынул ткань. Я почему-то был уверен, что это странное послание связано с Витом.

Развернул обрывок. На нём чем-то неприятно-бурым были нарисованы луна, часы, капли над миской, глаз и несколько стрелочек. Так рисует Вит.

Я задумался. Луна — значит, ночью? Пригляделся к нарисованным часам. На них было отмечено время: полтретьего. Видимо, утра. Иначе рядом было бы солнце. Капли над миской? Набрать воды? Дождаться дождя? Попробую набрать воды: дождя ночью вроде бы не будет.

Дольше всего думал над глазом. Если я правильно понял стрелки, то в набранную воду нужно посмотреть при луне в полтретьего.

На секунду мне стало жарко, а потом вдруг холодно.

Значит, Вит и правда умеет колдовать?

До ночи я извёлся. Как в последнюю ночь перед Первым днём, когда все дела переделаны, еда приготовлена, но есть её пока нельзя. И ты ходишь по дому и думаешь: ну скорей бы уже! А время тянется и тянется.

Вечерело. Я вдруг испугался, что всё просплю, и принялся расспрашивать маму обо всём подряд: о соседях, о дроздах, нагло объедающих наши вишни, о ценах на мясо и о том, почему почти все дома в городе каменные, а церковь деревянная.

Мама рада была поговорить, но едва старенькие часики пробили девять, погнала меня спать.

— Мам, а расскажи сказку, — попросил я.

Сказок я не просил лет с пяти и надеялся, что она не откажет. Так и вышло. Мама улыбнулась и растерянно сказала:

— Ты сегодня какой-то странный, сынок. Всё в порядке?

Я кивнул, и мама вздохнула:

— Наверное, скучаешь... — тут она встряхнулась и весело прошептала:

— А не испугаешься сказки про Чёрную Ру-у-уку?

Я со смехом убежал в комнату, мама за мной.

Часа два мама рассказывала самые разные сказки, потом устала и, поцеловав меня на ночь, ушла к себе. Мне было немного совестно: мама ведь пыталась меня утешить, думая, что я скучаю без Вита. Я, конечно, скучал, но утешать меня было не надо.

Чтобы не заснуть, я выбрался из постели и принялся ходить туда-сюда, припоминая мамины сказки. В них всегда добро побеждало зло. Всех маленьких принцев и зайчиков спасали, а злые драконы и волки или изгонялись, или раскаивались. Интересно, а в жизни так бывает?

Пушиста, свернувшись в кровати, следила за мной прищуренными глазами.

Я уже начал сочинять свою сказку, когда часы пробили два. Вышел из комнаты, прокрался на кухню и вытащил из шкафа миску. Тихо-тихо наполнил её водой и понёс в комнату, стараясь не расплескать.

В спальне поставил миску на пол у кровати и отпер ставни. Пушиста проснулась, спрыгнула и принялась лакать со смешным мерным звуком: так-так-так-так.

Я шикнул на неё, поднял миску и поставил на подоконник. Посмотрел на небо. Огромная щербатая луна глядела прямо на меня.

Я вздохнул и опустил взгляд в миску. Луна тоже заглянула в миску.

Я приготовился ждать и вдруг услышал голос.

— Эд, ты слышишь меня?

Это голос Вита. Тихий-тихий, но узнаваемый.

Я с трудом сглотнул и, наклонившись к самой поверхности воды, сказал:

— Вит, это я!

— О, Эд, рад, что ты получил моё письмо! Надеюсь, птица не слишком тебя напугала?

Я покачал головой и ответил:

— Нет, не напугала. Вит, ты скоро выйдешь? Мы с мамой тебя ждём. Очень.

Он помолчал, затем произнёс, медленно, словно через силу:

— Я не выйду отсюда, мой мальчик. Меня казнят в понедельник. Суд уже был. Я хотел сказать тебе, Эд: передай маме, чтобы не заступалась за меня. Она умная женщина — она поймёт. Я...

Вит сбился и снова замолчал.

Я уже хотел окликнуть его, но он заговорил:

— Пусть люди думают, что я её обманул. Не говорите никому, что я лечил её, слышишь, Эд?

Я всё слышал. И думал лишь о том, что сегодня уже четверг. До понедельника четыре дня и четыре ночи, не считая этой. А потом...

— Нет, Вит! Надо всем рассказать, что ты спас маму. И Пушисту. Что ты хороший, тогда они же отпустят тебя. Правда?

Ещё не успел договорить — и уже всё понял: никто не отпустит Вита. Принцев спасают только в маминых сказках.

— Прости, Эд, — снова зашептал Вит. — Я и правда совершил много дурного. До того, как встретил тебя и твою маму. И Пушисту.

Его голос на миг потеплел, но тут же снова стал серьёзным.

— Если кто-то узнает, что я лечил магией твою кошку и твою маму, люди могут решить, что в них теперь есть зло. Понимаешь, Эд? Люди захотят избавиться от того, что их пугает. Знаю: тебе рано ещё понимать такие вещи. И за это тоже прости меня.

Мы оба помолчали.

— Вит, а ты... Ты и правда колдун?

— Да.

— Тогда, — я собрался с мыслями, — наколдуй что-нибудь, чтобы выйти из Саммервола. Ты можешь?

Он помедлил с ответом:

— Не могу. Тут мощная защита. Чтобы и охрану вывести из строя, и защиту порушить источник энергии нужен... — он словно забыл, что говорит со мной, и что-то пробормотал о каких-то “кофицентах”. — С Сердцем Силы я смог бы, пожалуй, но где оно, и где я?

Вит спохватился и сказал:

— В общем, пустое — забудь. Не могу я. И мог бы — не стал. За всё нужно платить.

Мы проговорили ещё полчаса, а потом Вит сказал, что луна уходит из окошка в его камере, и он больше не сможет поддерживать связь. Воду велел вылить, чтобы никто её не выпил