и мальчик забился, пытаясь вжаться в дерево. Лапы-руки ухватили его, и он внезапно ослабел, перестал кричать и дёргаться. Лишь смотрел с неотвратимым отчаянием, как над мерзкой пастью раскрывается огромный глаз. И в этом чёрном блестящем глазу Юрген впервые отчётливо увидел своё отражение: взъерошенные светлые волосы, бледная кожа, распахнутый в немом крике рот. И кошмарные жёлтые глаза с вертикальными зрачками.

…бессознательное тело мальчика добрые люди подобрали у дороги далеко от Большого Леса. Бедняга не помнил, откуда пришёл, где живёт и даже как его зовут. Его привезли в город, где передали Ордену Аиста, заботящегося обо всех страждущих и прежде всего о детях, попавших в беду.

Со временем он вспомнил, что его зовут Юрген. И что он умеет колдовать. В городе его умения вызвали интерес и одобрение. Юргена взяли в орденскую школу магии.

С годами он вспомнил и всё остальное. Всё, кроме той ночи, когда его прогнали из деревни.

Юрген слышит чей-то крик и не сразу понимает, что это его собственный голос. Он стоит вплотную к усмерти, и срывающееся с его рук магическое пламя пронзает тварь насквозь.

Монстр слабо рокочет, почему-то не пытаясь ударить или убежать. По его телу проходит дрожь, и над пастью снова, как тогда, в детстве, прорезается огромный нечеловеческий глаз.

И Юрген снова видит себя. У взрослого Юргена аккуратно остриженные светлые волосы, тронутая загаром кожа путешественника, судорожно стиснутые губы и обычные серые глаза. Юрген смаргивает, не в силах смотреть в это отвратительное «зеркало». И прежде, чем чудовище издыхает, обратившись едким дымом, успевает увидеть, как его собственные глаза наливаются желтизной, а расширенные зрачки становятся вертикальными.

Нет!

Нет…

Этого не может быть. В библиотеках Ордена написано чётко: "жёлтые глаза и кошачьи зрачки – признаки мортиса". Злобной человекообразной твари, что сеет разрушения и смерть своей чёрной силой. Тварь умеет притворяться человеком и очень опасна.

Юрген смотрит на свои руки и видит потемневшие ногти, ставшие в два раза длиннее. Кожа на кистях снежно-белая, а сосуды под ней словно налиты тьмой.

Но ведь он работает на Орден уже одиннадцать лет. А до этого пять лет учился. Каждый день общался с настоящими и будущими хранителями, карателями и дознавателями. И никто ничего не заподозрил.

Так не бывает.

Нет, это какое-то заклятье, туманящее разум. Да. Именно так. Издыхая, тварь навела на него морок. Он убеждает себя и почти верит, старательно не думая о том, что мощь его защитных чар не по зубам усмерти.

Пристально смотрит на руки, и они кажутся почти прежними. Почти человеческими.

Когда проходит целая вечность, и небо начинает светлеть, он разворачивается и неверными шагами идёт обратно в деревню.

Бирни ждёт его за околицей.

За его спиной горланят петухи, где-то настойчиво мычат коровы и размеренно, как заведённый, лает пёс.

Чем ближе подходит Юрген, тем сильнее бледнеет староста. Но смотрит решительно и тяжело. Совсем не так, как ночью в своей спальне.

– Идём, – мрачно роняет Бирни, поворачивается и шагает вдоль околицы, словно не сомневаясь, что каратель послушается.

И Юрген идёт следом, чтобы услышать то, что знает Бирни. А он точно что-то знает.

Староста ведёт его к речке. Через хлипкий мостик на тот берег. Мимо общинного поля.

Останавливается аккурат тогда, когда Юрген собрался его окликнуть. Поворачивается к карателю и спрашивает, хотя по глазам видно, что знает ответ:

– Убил?

Юрген раздражённо пожимает плечами и отмахивается.

– А она ведь всех нас защищала, – горько вздыхает Бирни. – Ну да ты, видно, и сам знаешь.

– Вырастили усмерть себе на защиту? Какие молодцы, – едко усмехается Юрген. – Сколько королевских законов и предписаний Орденов нарушили?

– Не мы. Предки наши. Защитница нас уже лет триста бережёт… берегла.

Молчат. Юрген смотрит на старосту. Тот глядит в сторону.

– Всё ещё смотреть на меня тошно? Прямо детство вспоминаю, – Юрген хочет непринуждённо рассмеяться, но перед глазами всё ещё стоит невозможное жуткое отражение, и он лишь кривит губы.

– Страшно мне, – отвечает староста. – Тогда было. И сейчас страшно.

Вопреки своим словам Бирни поднимает глаза и твёрдо продолжает:

– Но коли ты мстить пришёл, то давай. Вот он я. Деревню только не трогай. Это мой отец решил тебя прогнать – мне и ответ держать. А он к предкам ушёл уже три года как.

Юрген озадачен. Надо же, какое самопожертвование. Неожиданно.

– Я, признаться, рад, – продолжает староста, – что ты в Ордене. Удивился поначалу, но теперь думаю: раз ты амулет орденский носишь, значит, должен законы блюсти. Это правильно.

Каратель страстно желает узнать, что в голове у этого человека, и тут же с ужасом и каким-то болезненным восторгом слышит обрывки мыслей Бирни: «Знает? Не знает? Нельзя, чтобы догадался… может, пронесёт?... отец не смог, и я не смогу… какой он жуткий… монстр…»

Юрген скалится, и человек едва не отскакивает в сторону. Каратель резко выбрасывает руку вперёд и вверх, хватает старосту за подбородок и шипит:

– Что не смог твой отец? Говори!

Взгляд Бирни становится туманным. Черты оплывают, будто у пьяного. Еле ворочая языком, он бормочет:

– Убить ребёнка… тебя…

– Зачем?

– Твоя мать просила…

Юрген стискивает податливый подбородок и ощущает, как удлинённые ногти легко входят в плоть. Алые струйки бегут по пальцам – и страшно хочется облизнуть их чёрным заострённым языком.

– Говори. Всё, что знаешь, – в голосе Юргена не больше людского, чем в рокоте усмерти. Даже меньше, пожалуй.

Если бы Бирни мог, он испугался бы до беспамятства.

– Перед смертью твоя мать пришла к моему отцу. Сказала, что не может больше. Что сегодня-завтра умрёт, и просит старосту сделать то, что она не смогла, когда ты лежал в колыбели.

Юргену не хочется слушать, но хочется знать. Он притягивает лицо человека к своему и закрывает глаза, погружаясь в его воспоминания.

– Не проси, Лора! С ума сошла?!

– Я понимаю, Берт. Всё понимаю, – мать устало вздыхает. – Но он мой сын. Я люблю его.

Прежний староста, такой же большой и усатый, каким его помнит Юрген, в волнении ходит из угла в угол. Грустная поникшая мать сидит на скамье, комкая в руках полотенце.

– Я не могу, Берт. Тогда не смогла и сейчас не смогу. Он мой сын.

Староста останавливается и яростно шепчет:

– А я – могу?! Ребёнка?!

Мать плачет. Слёзы текут по впалым щекам, и она