стал тяжёлым.

Карета вдруг резко остановилась.

Снаружи раздался голос кучера:

— Милорд, дорогу завалило.

Рейнар нахмурился и открыл дверцу прежде, чем я успела спросить, что случилось. Внутрь ворвался холодный воздух.

— Оставайтесь здесь.

Разумеется, я вышла следом.

Он обернулся.

— Я сказал…

— Я слышала.

— Тогда почему вы не в карете?

Я запахнула дорожный плащ поверх свадебного платья. Подол тут же намок.

— Потому что если дорогу завалило, сидение в карете её не расчистит.

Кучер старательно смотрел в сторону.

Поперёк дороги лежала огромная ель. Не старая, не гнилая. Её словно вырвало с корнем и бросило перед нами. Земля вокруг корней была чёрной, а из разлома в стволе сочился слабый зелёный дым.

Я подошла ближе.

— Не трогайте, — резко сказал Рейнар.

Я остановилась, но присела на корточки и провела рукой над корой, не касаясь.

Дым пах горько. Не древесиной. Не огнём.

Страхом.

— Она не упала сама, — сказала я.

— Я заметил.

— Нет, не так. Её вытолкнула земля.

Рейнар подошёл ко мне. Слишком близко. Я почувствовала тепло его тела сквозь холодный воздух.

— Земля не выталкивает деревья.

— Здоровая — нет.

Он молчал.

Я всё же коснулась коры кончиками пальцев.

Внутри дерева что-то дрогнуло. Не звук — чувство. Как если бы огромный дом попытался заплакать, но забыл, как это делается.

Перед глазами вспыхнул образ: тёмный коридор, женская рука на стекле, зелёный огонь, чей-то крик, оборванный на половине имени.

Я отдёрнула руку.

Рейнар схватил меня за запястье.

— Что вы видели?

Вот теперь в его голосе не было холода.

Только приказ. И страх, спрятанный под ним так глубоко, что другой бы не заметил.

Но я заметила.

— Ничего ясного.

— Не лгите мне.

— Тогда не хватайте меня так, будто я ваша пленница.

Его пальцы сжались сильнее. На мгновение в воздухе запахло грозой и свежими листьями.

Потом он отпустил.

— Прошу прощения.

Слова прозвучали так непривычно, будто он давно ими не пользовался.

Я потерла запястье.

— Ваш замок зовёт вас.

— Мой замок молчит уже два года.

— Нет, милорд. Он кричит. Просто вы не слушаете.

Рейнар посмотрел на поваленное дерево.

— В карету, леди Лиара.

— Но…

— Сейчас.

На этот раз я подчинилась.

Не из послушания. Из осторожности.

Потому что в следующий миг Рейнар снял перчатку.

Его рука изменилась.

Не полностью. Только пальцы стали длиннее, темнее, ногти — похожими на чёрные когти, а под кожей вспыхнули изумрудные прожилки. Он коснулся ствола. Зелёное пламя вспыхнуло без жара, бесшумно, красиво и страшно.

Ель рассыпалась пеплом.

Не сгорела.

Именно рассыпалась.

Пепел взлетел в воздух, закружился над дорогой и вдруг потянулся к карете. К окну. Ко мне.

Я отпрянула.

На стекле проступил след ладони.

Женской.

Тонкой.

Слишком маленькой для моей.

Рейнар резко обернулся.

Несколько секунд он стоял неподвижно, глядя на этот след. Потом пламя в его руке погасло.

Когда он вернулся в карету, лицо у него снова было каменным.

Но я уже знала, как выглядит трещина в камне.

— Вы это видели, — сказала я.

— Нет.

— След был на стекле.

— Вам показалось.

— Милорд, я могу быть нежеланной женой, но слепой меня пока никто не называл.

Он наклонился ко мне. В темноте кареты его глаза светились слабым зелёным светом.

— Тогда запомните первое правило Грейнхольма, леди Лиара. Не трогайте то, что осталось от моей первой жены. Не спрашивайте о ней. Не ищите её комнат. Не входите в северное крыло. И если стены начнут с вами говорить — не отвечайте.

Я не сразу нашла голос.

— А если они уже начали?

Карета тронулась.

Рейнар откинулся на сиденье и закрыл глаза.

— Тогда вам стоило отказаться у алтаря.

За окнами темнел северный лес. Где-то далеко, за деревьями, дрожали зелёные огни сторожевых башен. Свадебное платье липло к ногам мокрой тканью. На запястье, там, где Рейнар сжал мою руку, остался тёплый след.

А на стекле, медленно исчезая под струями дождя, всё ещё виднелся отпечаток чужой ладони.

И я вдруг поняла: меня везут не просто в дом мужа.

Меня везут в место, которое умеет помнить мёртвых.

И, возможно, очень не любит живых.

Глава 2. Дальнее крыло для второй жены

Грейнхольм показался не сразу.

Сначала был лес.

Он стоял по обе стороны дороги чёрной стеной, мокрый, высокий, недружелюбный. Ветки старых елей цепляли крышу кареты, будто пытались задержать нас или, наоборот, предупредить: дальше не надо. Воздух за окнами потемнел раньше времени. Дождь перешёл в мелкую ледяную крупу, и колёса уже не хлюпали в грязи, а скрипели по подмёрзшим камням.

Рейнар молчал.

За последние часы он произнёс всего несколько фраз, и каждая звучала так, будто тишина была для него естественнее человеческой речи.

Я тоже не спешила разговаривать. В карете было слишком тесно для двоих чужих людей, связанных браком, и слишком просторно для мужа и жены. Между нами лежали не только складки моего свадебного платья, но и его мёртвая первая жена, мой сбежавший долг в лице Нерис, старый договор и отпечаток женской ладони, который ещё недавно проступил на стекле.

Я украдкой посмотрела на окно.

След исчез.

Только дождь стекал тонкими кривыми дорожками, будто кто-то снаружи долго плакал и устал.

— Мы скоро приедем? — спросила я, когда молчание стало плотным, как мокрое сукно.

— Да.

Ответ был таким коротким, что на нём можно было порезаться.

Я поправила перчатку на руке. Запястье всё ещё помнило его пальцы. Не болью — теплом. Странным, упрямым, не желавшим уходить.

— В Грейнхольме меня кто-нибудь ждёт?

Рейнар не сразу повернул голову.

— Слуги предупреждены.

— Это не совсем то, о чём я спросила.

— Тогда нет.

Я тихо усмехнулась.

Он заметил.

— Вас это забавляет?

— Нет, милорд. Просто день складывается последовательно. Сначала меня не ждали в собственном свадебном платье, потом не ждали у алтаря, теперь не ждут в доме мужа. Приятно, когда в жизни есть хоть какая-то устойчивость.

В его глазах промелькнуло что-то тёмное. Возможно, раздражение. Возможно, удивление. С Рейнаром вообще было трудно: его лицо редко менялось, но молчание вокруг него постоянно становилось другим.

— В Грейнхольме вам дадут всё необходимое, — произнёс он.

— Мне уже сказали это в карете. Комнаты, слуги, содержание и защита имени.

— Значит, вы слушали.

— У меня