ежедневно купать 3 раза в день утром, в обед и на ночь; также за мной была стирка пеленок, их гладить нужно было утюгом, который разводился углем. Опишу свой день жизни вскоре после смерти мамаши.

Нужно сказать, что первые 2—3 недели у меня жизнь была вполне сносная, так как зять и сестра улаживали дела по завещанию покойной мамаши. Ведь домик покойницы был всеми правдами и неправдами подписан сестре. И вот, чтобы казаться перед людьми добрыми, сердечными ко мне, сироте, сестра и зять перед людьми были, вроде, сердобольными и обращали до некоторой степени на меня внимание, даже я называлась своим именем Таиса или Таиска. Нужно сказать, что я очень и очень горько переживала смерть мамаши, и вот, как только её похоронили, я каждое утро, ещё до восхода солнышка, а это было в мае-июне месяце, подымалась и шла на кладбище на могилочку к мамаше. Там я проводила почти целый день. И плакала, и рвала по кладбищу цветочки, плела веночки или просто так цветочками убирала могилочку, поплачу и частенько и засну на могилочке, и так это продолжалось дней 10.

Кладбищенская Крестовоздвиженская церковь. Осташков, 1910, фотограф Сергей Прокудин-Горский

Но вот однажды я, идя по кладбищу, причем я ничего и никого не боялась, я увидела, ну это мне, наверное, показалось, что на одном из могильных крестов распятый голый человек. Это было близко от могилочки мамаши, и когда я это увидела, то сильно закричала и потеряла сознание, упала.

На кладбище жили в сторожке старички, дедушка с бабушкой, они меня хорошо знали, я часто, когда проводила дни на могилочке, то бабушка зазывала меня в сторожку и иногда поила чайком или кормила пшенным кулешом[14]. И вот когда я закричала и упала, дедушка-сторож видел, что я иду к могилочке, и услыхал мой крик, и что я упала. Они меня вместе с бабушкой подняли, стали брызгать водой, одним словом, приводить меня в чувства. Потом, когда я очнулась, я была уже в сторожке, и они мне рассказали, как я попала к ним в сторожку и что со мной было. Я тоже вспомнила свое привидение, голого человека, распятого на кресте, и тоже им рассказала. Дедушка пошел к тому месту, где всё это, по моему рассказу, случилось, но никого не обнаружил. Я же после этого случая уже не стала ходить на могилочку и вообще стала бояться кладбище.

Но вот, видно, все дела по наследству мамаши были зятем и сестрой обделаны, и тут-то и началась моя жизнь-каторга.

Прежде всего, я уже забыла свое имя Таиски. Меня и сестра, и зять стали называть: эй черт, или сатана.

Жила я на кухне, которая была в другом конце большого двора. После мамаши осталась в хозяйстве корова, птица (куры, индюшки, утки) и поросенок. На моей обязанности было нужно вставать до света подоить корову, накормить всю живность, птицу и свинью. Корову, спасибо, соседский мальчик свою отгонял в стадо и мою гнал. Правда, я ему за это должна была в месяц заплатить 3 копейки, которые мне очень трудно было иметь.

На реке Сим. Пастух, 1910, фотограф Сергей Прокудин-Горский

Как только я подою корову, а иногда и раньше мне зять звонит колокольчиком, который был по проволоке проведенный из домика в кухню, чтобы я черт или сатана скорее бежала в комнаты и забирала проснувшихся то одного, то другого из детей. И так я их детей за раннее ещё предрассветное утро перетаскаю всех из дома в кухню, где должна была их постепенно всех перекупать, одеть чистое белье, штанишки и платице, а маленькую Леличку грудную искупать, запеленать и закачать в люльке, перед этим должна была понести её к сестре, чтобы она её покормила грудью, а потом уже приносила в кухню и закачивала или спящую клала в люльку. Остальных детей Колю, Нину, Сережу, Оличку, я должна была напоить чаем и вообще дать им покушать завтрак. Это всё нужно было сделать до 8 ч. утра. Постирать их всех снятую одежду, пеленочки, повесить. И их накормить. А у нас в кухне была русская печь, которую с вечера приготавливала к утру. Посреди печи клала немного дровишек, щепочек, а сверху укладывала горкой кизяки[15], это делали кирпичи из конского навоза. Должна была накрошить всяких овощных отходов и мелкой картошки, пойла корове и в громадном чугуне заставить в печь. Но это как-то у меня получалось не так уж трудно заставлять 2—3 чугуна в печь, я его как-то просовывала, а вот вынимать эти чугуны с пойлом это уже для меня было ой как трудно. Но, видно, сиротская доля помогала мне. Под рогач подкладывала каток, сделанный из дерева, повисала на ручку рогача и как-то потихонечку выдвигала из печки это пойло. Еще каждое утро я должна была без шума и стука пойти с чистым ведром с чистой водой и тряпкой протереть в доме все полы. И не дай бог я чем то стукну, как раздается голос из спальни сестры и зятя. «Эй, черт лупатый, чего там женишься».

Когда я уже покончу с комнатами, а дети играют в кухне, кто еще после завтрака и заснет, а кто и во двор выйдет, а я должна была приготовить всё для стряпни в русской печи. Стряпала сестра. Я должна была начистить картошки, бурака, морковки, капусты. Промыть, если пшенную кашу будет варить, хорошенько пшено. Поставить уже 2-й раз для сестры самоварчик, был у нас и большой, а этот утром маленький медный на 10 стаканов. Причём, эти самовары должны были быть начищенными и блестеть и сиять, если только какое-нибудь пятнышко или при кипении потечет какая полоска, то не жди пощады. У сестры была быстрая расправа со мной, за волосы и головой об землю. Ах, если только знал кто, как я её боялась, а как она меня била ни за что ни про что. А самое главное за волосное правление, да об земский суд. При чем я как-то не выполняла русской поговорки «бьют беги»[16], я стояла на месте как укопанная[17] и вот тут-то мне и попадало. Да, это всё еще было до некоторой степени сносно, когда было лето, когда было еще каникулы и ещё занятий в гимназии не было.

Но вот и подошел август месяц, 15го августа уже начинались занятия. Занятия начинались с 81/2 ч. утра. Значитъ, все мои дела, что я должна была проделать по хозяйству и с детьми, должны были уложиться с 4х утра до 8. А потом каким-то боком я должна была бежать на занятия. Гимназия от нашего домика находилась очень близко, на углу метров в 50—70 от дома. Когда раздавался звонок, то я хорошо слышала. А у нас в гимназии было 3 звонка. 1й звонок, это все становились из классов по парам и нас классная дама вела в зал на молитву, молитва не помню сколько была минут, потом звонок с молитвы уже все ученицы по классам и местам, через 3 или 5 мин. 3й звонок это для учителей. И вот мне нужно как-то вырваться из этого ада, необходимо быть в гимназии, хотя бы попасть ко второму звонку, т.е. когда девочки идут по классам с молитвы.

А если бы глянули добрые люди на меня в это время, там дома, на меня «Золушку», на меня замызганную, дрожащую со страха, что вот-вот из комнат в кухню придёт моя сестричка и как она взглянет, и удастся ли мне во-время убежать на учебу.

К её приходу я ещё с вечера подготовлю свою форму, подглажу фартучек черный, подворотничек и подрукавнички, и всё это спрячу повешу в чуланчике, чтобы не попало на глаза моей злой сестре. А то может быть и так, что схватит мою форму, и в печь. Ведь она так не хотела, чтобы я училась, и всеми грязными делами мешала мне