селективных духов, к которым я привык в своем окружении, только запах чистого тела, какого-то дурацкого цветочного шампуня и… горьковатый аромат паники.

— Поздравляю с победой, сестренка, — мой голос прозвучал как шелест змеиной чешуи, тихо и смертоносно.

Она вздрогнула от моего голоса.

— Я не хотела этого, Максим, — прошептала она пересохшими губами. Ее голос дрожал, а пальцы нервно теребили ремешок дешевой сумки, — Ты же знаешь. Мы с моей мамой никогда ни о чем не просили Сергея Эдуардовича.

— Не смей упоминать моего отца, — отрезал я, и в моих глазах полыхнуло такое бешенство, что Даша испуганно захлопнула рот, глотая воздух, — Твоя мать тянула из него деньги все эти годы после развода. Он оплачивал твой хваленый Лондон, твои шмотки, твою сытую жизнь вдали от Москвы. Но халява закончилась, Даша. Со смертью моего отца благотворительный фонд закрыт.

Я наклонился еще ниже, так что наши лица разделяли жалкие сантиметры. Я видел, как бьется жилка на ее тонкой, бледной шее.

— Суд оставил завещание в силе. И ты знаешь главное условие.

— Да. Год совместного проживания, — выдохнула она, отводя взгляд. Ей было невыносимо смотреть мне в глаза.

— Именно! Год под одной крышей в семейном особняке. Шаг влево, шаг вправо — нарушение условий, и тогда все отходит в благотворительность, или мне, если ты первая сбежишь. А я не собираюсь отдавать ни одного кирпича, ни одной акции из того, что принадлежит мне по праву крови.

Я выпрямился, брезгливо одергивая манжеты.

— У тебя два часа, чтобы собрать свои вещи. Мой водитель заберет тебя из той халупы, в которой ты живешь. Сегодня же ты переезжаешь в особняк.

— Но моя учеба… — попыталась слабо возразить девчонка, вскинув на меня отчаянный взгляд, — У меня через месяц экзамены в Лондоне. Я не могу просто все бросить! Максим, пожалуйста, давай договоримся! Мы можем подписать фиктивные бумаги…

— Никаких фиктивных бумаг, — процедил я сквозь зубы, — Ты думаешь, совет директоров и адвокаты фонда не будут за нами следить? Они приставят к нам ищеек. Стоит тебе улететь в свой гребаный Лондон больше чем на пару дней, они аннулируют завещание. Так что, звони в свой университет, и бери академ, или не знаю, что там, ну или переводись в Москву. Мне плевать. Но ровно в восемь вечера ты должна быть в моем доме с вещами. Опоздаешь на минуту — я лично прослежу, чтобы ты осталась на улице без копейки.

Я развернулся и пошел к выходу, не дожидаясь ответа. Да мне и не нужен был ее ответ — у нее не было выбора. Она всего-лишь марионетка, которую мой мертвый отец дернул за ниточки, чтобы заставить меня плясать. Но я перережу эти нити. Я заставлю ее саму умолять меня о свободе.

Вечер опустился на Москву тяжелым, свинцовым небом. Мелкий ноябрьский дождь сек по панорамным окнам моего кабинета в особняке.

Я стоял с бокалом виски в руке, глядя на то, как за коваными воротами блестят фары подъехавшего "Мерседеса".

Она приехала.

Часы показывали 19:45. Послушная девочка! Испугалась.

Я сделал глоток обжигающего алкоголя, чувствуя, как он разливается по венам, хоть немного снимая напряжение последних суток. Этот дом был огромным. Около двух тысяч квадратных метров, три этажа, два крыла, десятки гостевых спален, бассейн, тренажерный зал. Настоящий дворец, в котором мы с ней легко могли бы жить, не пересекаясь неделями.

Если бы я этого захотел.

Но я этого не хотел.

Я услышал тихие шаги в коридоре. Дверь кабинета приоткрылась, и на пороге появилась домработница, Нина Васильевна.

— Максим Сергеевич, Дарья приехала.

— Пусть поднимется сюда, — бросил я, не оборачиваясь.

Через минуту за спиной раздался неуверенный скрип паркета. Я медленно повернулся.

Даша стояла у дверей, сжимая ручку небольшого дорожного чемодана так сильно, что костяшки побелели. Она выглядела потерянной. Она обвела взглядом просторный кабинет, обшитый темным деревом, с массивным столом, кожаными креслами и стеллажами с книгами. В ее глазах промелькнуло непонимание, а затем — болезненное узнавание.

— Это же была моя комната, — тихо произнесла она, словно не веря своим глазам.

О да, это была ее комната. До того, как ее мать собрала манатки и свалила от отца, прихватив девчонку с собой. Комната в розовых и пастельных тонах, с мягкими игрушками и дурацкими рюшами.

Я усмехнулся.

— Ключевое слово — была, Даша. Как только ты съехала, я приказал рабочим вынести отсюда весь твой девичий мусор и снести перегородки. Теперь это мой личный кабинет и моя территория.

Она сглотнула, опустив взгляд на свои ботинки.

— Я поняла. Где мне теперь жить? В каком крыле? В доме много места.

Ее голос дрогнул, но она старалась держаться, пыталась сохранить остатки достоинства. Это меня почему-то взбесило еще больше. Я не хотел видеть ее покорность, я хотел видеть ее сломанной.

— Бери свой чемодан и иди за мной, — приказал я, ставя пустой бокал на стол.

Я прошел мимо нее, намеренно задев ее плечом, заставляя отшатнуться, и вышел в широкий коридор второго этажа. Я слышал, как колесики ее чемодана послушно застучали по паркету позади меня.

Мы прошли мимо лестницы, ведущей в левое, пустующее гостевое крыло. Там было десять спален, каждая со своей ванной комнатой. Идеальное место для нежеланной гости. Там она могла бы жить, как привидение, не попадаясь мне на глаза, но я свернул направо, в хозяйское крыло, в мою личную, закрытую зону.

Я остановился у тяжелой двери из массива дуба. Следующая дверь, буквально в трех метрах по коридору, вела в мою собственную спальню.

Я нажал на ручку и распахнул дверь.

— Жить будешь здесь.

Даша неуверенно переступила порог и огляделась по сторонам. Просторная, светлая комната в минималистичном стиле, посередине огромная кровать, гардеробная, панорамное окно с видом на хвойный лес. Эта комната была идеальной, дорогой и абсолютно безликой.

— Спасибо, — тихо сказала она, оставляя чемодан у входа. Она обернулась и посмотрела на меня, в ее взгляде сквозила усталость, — А где твоя комната?

Я прислонился плечом к дверному косяку, засунув руки в карманы брюк. На моих губах заиграла медленная, издевательская ухмылка.

— Следующая дверь по коридору, прямо через стенку. Мы будем соседями.

Ее глаза расширились. Она резко побледнела, осознав масштаб катастрофы, ведь она хорошо помнила планировку дома, и она знала, что стена между этими двумя спальнями была единственная, где не была проложена усиленная звукоизоляция, потому что изначально эти комнаты проектировались как смежные для супругов, в этих комнатах когда-то жили мой отец и ее мать.

— Но почему здесь? — ее голос сорвался на испуганный