Я должен войти в этот зал абсолютным хозяином положения. Человеком, который не проигрывает. Человеком, который заберет свое, даже если для этого придется вырвать сердце у мертвого отца и перешагнуть через его глупую падчерицу.

Если суд скажет, что я должен жить с ней в одном доме, чтобы сохранить империю… что ж, я превращу ее жизнь в этом доме в такой ад, что она сама сбежит через месяц, умоляя меня забрать ее долю. Я выдавлю ее со своей территории.

— Виктор, — я коротко кивнул, — Открывай.

Дверь бронированного автомобиля распахнулась. В салон, мгновенно выстуживая его, ворвался промозглый, влажный ноябрьский ветер. Он принес с собой шум мегаполиса, гудки застрявших в пробке машин и гул взбудораженной толпы.

Я шагнул из комфортного полумрака на серый, залитый недавним дождем асфальт. Холодный воздух ударил в лицо, окончательно и безвозвратно вымывая из легких сладковатый запах секса и чужого парфюма.

У подножия широкой мраморной лестницы Басманного суда уже роились журналисты. Дело о наследстве миллиардера Полонского было слишком лакомым куском для прессы. Увидев мой кортеж, они оживились, как стая гончих, почуявших свежую дичь. Вспышки фотокамер взорвались белым, стробоскопическим огнем, ослепляя, раздражая, пытаясь выхватить на моем лице хоть тень неуверенности.

— «Максим Сергеевич! Как вы оцениваете свои шансы оспорить завещание?!»

— «Правда ли, что в случае проигрыша акции уйдут в благотворительный фонд?»

— «Вы готовы разделить управление холдингом со своей сводной сестрой?!»

Журналисты кричали, размахивая микрофонами, пытаясь прорваться сквозь плотное кольцо моей охраны, которую Виктор уже грамотно выстроил клином, пробивая мне коридор к дверям.

Я не удостоил их даже взглядом. Я шел сквозь эту ревущую толпу медленным, размеренным, уверенным шагом льва, который точно знает свою территорию и не обращает внимания на тявканье дворовых псов.

Через несколько минут решится всё.

Я подошел к массивным дубовым дверям здания суда. Охранник поспешно потянул тяжелую ручку на себя, освобождая мне проход.

Внутри меня была абсолютная, звенящая пустота. Никаких лишних эмоций. Только ледяная, уничтожающая воля к победе.

Я поправил манжеты сорочки, сверкнув платиновыми запонками, и перешагнул порог.

Игра началась, и я не собирался ее проигрывать.

Глава 2

Удар судейского молотка прозвучал в мертвой тишине зала как короткий и оглушающий выстрел в упор.

— В удовлетворении иска о признании завещания недействительным — отказать. Оставить последнюю волю покойного Полонского Сергея Эдуардовича в силе в полном объеме. Судебное заседание объявляется закрытым.

Голос судьи, равнодушный и скрипучий, резал по натянутым нервам ржавой пилой. Женщина в черной мантии собрала бумаги, сухо кивнула и скрылась за дубовой дверью.

Ни один мускул не дрогнул на моем лице. Я сидел за столом, сцепив пальцы в замок так крепко, что костяшки побелели, и смотрел прямо перед собой, на пустующее кресло судьи.

Мой звездный адвокат, Артур Журин, сидевший рядом, тяжело выдохнул и нервно ослабил узел галстука.

— Максим Сергеевич мы подадим апелляцию. У нас есть шансы в следующей инстанции, мы зацепимся за процессуальные нарушения.

— Заткнись, Артур, — мой голос прозвучал тихо, но в нем было столько концентрированного льда, что адвокат осекся на полуслове, словно поперхнувшись собственным языком.

Я медленно поднялся, расправил плечи и застегнул все пуговицы на пиджаке. Внешне я был идеален. Непроницаемая броня из дорогой ткани и ледяного презрения в глазах. Но внутри меня бушевал ад. Кипящая, черная смола ярости выжигала внутренности, поднимаясь к горлу.

Отец таки достал меня с того света. Он переиграл меня, даже лежа в закрытом гробу.

Я медленно повернул голову и посмотрел в другой конец зала. Туда, где за столом ответчиков сидела она, Даша.

Дочь моей бывшей мачехи. Причина, по которой мой мир прямо сейчас летел в бездну.

Она сидела, сжавшись в комок, словно напуганный зверек, попавший в свет фар несущегося на него грузовика. Бледная до синевы кожа, темные круги под глазами, растрепанные светлые волосы. У Даши был естественный, мягкий оттенок светлой пшеницы. Это был не тот выбеленный, искусственный платиновый блонд, который носила моя невеста Оливия или эскортницы, которых я предпочитал.

Несколько шелковистых прядей выбились из небрежного узла на затылке и упали на тонкие, напряженные ключицы, подчеркивая ее пугающую хрупкость. На ней было простое черное платье, которое висело на ее хрупкой фигуре, как на вешалке. Никакого лоска, никакой уверенности. Она совершенно не вписывалась в мой мир, где царили силикон, идеальные пропорции и агрессивная, продажная сексуальность. Обычная, ничем не примечательная девчонка, которая еще пару недель назад беззаботно училась в своем гребаном Лондоне, тратя деньги моего отца.

Я ненавидел себя за то, что мой мозг с фотографической точностью зафиксировал каждую деталь ее внешности.

Ее мать развелась с моим отцом много лет назад, но эта женщина обладала феноменальной способностью впиваться в мужчин как клещ. Они жили отдельно, но связь их не прервалась. Отец продолжал ее спонсировать, а эту девчонку отправил учиться в Англию, оплачивая ее счета, ее жилье, ее иллюзию красивой жизни. Пока я здесь, в Москве, рвал зубами конкурентов и строил нашу империю, она наслаждалась жизнью за мой счет.

А теперь, по больной прихоти мертвого старика, эта испуганная мышь стала владелицей половины всего, что было создано нашей семьей и по праву принадлежало мне. Половины моей компании, половины моего дома и половины моей гребаной жизни.

Она подняла взгляд и посмотрела на меня. В ее больших, расширенных от стресса глазах плескался чистый, неприкрытый животный страх. Она дрожала, мелко, едва заметно. Но я, как хищник, чувствовал эту вибрацию каждой клеткой своего тела. Она знала, кто я такой и на что я способен ради своей компании.

Ее дешевенький, нанятый за копейки адвокат суетливо собирал в портфель какие-то бумажки, бросая на меня затравленные взгляды. Победители так себя не ведут. Но они оба понимали: выиграть суд у Полонского — это одно, а вот пережить последствия этой победы — совершенно другое.

Я оттолкнул стул, звук ножек по паркету резанул по ушам, и медленным, размеренным шагом направился к ее столу. Охрана за моей спиной синхронно двинулась следом, но я остановил их коротким жестом руки. Это мое личное дело.

С каждым моим шагом Даша вжималась в спинку стула все сильнее, словно мечтала слиться с деревом, исчезнуть, раствориться в воздухе. Я подошел вплотную и навис над ней, опираясь обеими руками о полированную столешницу. На какую-то долю секунды до одури захотелось намотать эти ее светлые волосы на кулак, но я себя сдержал.

До меня донесся ее запах. Никаких тяжелых