в кабину, придерживая за локоть. Арсений снял с себя одежду. Он был широк в плечах, узок в талии. Мышцы спины и рук играли под кожей. Вошёл следом за мной — пространство в кабине сразу стало меньше. Вода, почти обжигающе горячая, обрушилась на нас с грохотом, скрывая звук моего предательского вздоха.

Он прижал меня спиной к холодной кафельной стене резким движением, без нежностей. Его тело, мокрое, горячее, сильное, прилипло ко мне. Его губы нашли мои. Поцелуй был глубоким, влажным, требовательным, с привкусом коньяка и лжи. Его руки скользили по моей спине, цеплялись за ягодицы, впивались пальцами в бёдра, оставляя болезненные отпечатки.

— Я так соскучился по тебе, — бормотал он, перемещая губы к моей шее, и его голос дрожал от, казалось бы, совершенно искреннего, животного желания. — По этому телу… Боже, по этой коже… Ты сделана из шёлка и греха.

Он поднял меня, и моё тело, выдрессированное годами балета, автоматически обвилось ногами вокруг его талии. Он вошёл в меня резко, глубоко, с тихим, сдавленным стоном облегчения. Его лицо уткнулось мне в шею. Он двигался, и каждый толчок, каждый удар тазом отзывался во мне не эхом удовольствия, а эхом той мерзкой фразы из телефонной трубки: «Трахает меня на твоей кровати». Его руки держали меня за бёдра так крепко, что наутро останутся синяки.

Я зажмурилась, уткнулась лицом в его мокрое, скользкое плечо. Вдыхала его запах, яростно пытаясь уловить, найти, вынюхать следы другой. Ничего. Только он. Только вода, коньяк, его пот и пар. Совершенная чистота совершенной подлости.

— Ты так тугая… — прошептал он прямо в ухо, и его голос сорвался на хрип. — Как в первый раз… Чёрт, всегда как в самый первый раз…

Он кончил быстро, сдавленно застонав, и на несколько секунд всё его мощное тело обмякло, придавив меня к холодной стене всем своим весом. Потом он осторожно, нежно опустил меня на ноги, провёл ладонью по моему лицу, откидывая мокрые пряди.

— Всё в порядке? — спросил он, заглядывая в глаза. Его собственные глаза были тёмными, с расширенными зрачками. — Ты какая‑то… тихая. Слишком тихая.

Я открыла глаза. Смотрела на его лицо. Красивое, влажное, с каплями воды на густых, тёмных ресницах. На губы, которые только что лгали мне с таким искусством. На глаза, в которых я сейчас с отчаянием искала хоть каплю стыда, раскаяния. Ничего. Только сонное удовлетворение хищника, сытно поужинавшего.

«Притворись. Играй. Выжди время».

— Просто устала, — сказала я, поднимаясь на цыпочки, чтобы коснуться губами уголка его рта. — Длинный день. Давай ляжем.

Мы вытерли друг друга полотенцами. Прошли в спальню и легли в постель. Он притянул меня к себе, обняв сзади, прижав спиной к своей груди. Его любимая поза. «Чтобы чувствовать, как ты дышишь», — говорил он. Его дыхание быстро выровнялось, стало глубоким, мерным. Он засыпал с лёгкостью невинного человека.

Я лежала с открытыми глазами, вглядываясь в узор теней на потолке. Его рука лежала у меня на животе — тяжёлая, тёплая, владеющая. Как гиря.

И в этой тишине, под этот ритм его сна, память предательски отмотала плёнку назад. Не к сегодняшнему дню, не к звонку. Она рванула в самое начало, в ту точку, откуда всё пошло.

Глава 5. Начало

Четыре года назад.

— Ада, ты просто обязана прийти! Ты же главный экспонат!

Голос Лёхи в трубке визжал от восторга. Лёха — Лёха Прохоров, мой одноклассник, который прямо во время уроков щёлкал на мыльницу всех подряд. Теперь он — Алексей Прохоров, фотограф, чьи работы брал Vogue. И он уговорил галерею «Фокус» дать зал под его персональную выставку «Преодоление гравитации». И я, двадцатичетырёхлетняя солистка кордебалета Михайловского театра, была её музой.

— Я не экспонат, я живой человек, — огрызнулась я, проверяя эластичность новой пачки. В воздухе квартиры на Петроградской, которую папа купил мне, пахло воском для паркета и свежим кофе. Здесь я жила вместе со своей лучшей подругой‑скрипачкой Катей. — У меня завтра главная репетиция «Сильфида», в девять утра уже разминка.

— Выставка в семь вечера! Успеешь! Там будет весь бомонд! Твоё фото — в центре зала! Без тебя — никак!

В итоге я пришла. Не из‑за «бомонда». Лёха был моим близким другом. Нить из прошлого, из детства.

Галерея называлась «Фокус». Стекло, бетон, приглушённый свет. Внутри пахло новизной и большими деньгами. Я протиснулась через толпу, все люди были одеты в чёрное. «Это же выставка, а не похороны», — пронеслось у меня в голове. Искала глазами Лёху. И замерла.

В центре главного зала, на огромной, от пола до потолка, белой стене висела одна‑единственная работа. Один кадр.

Это была фотография полёта. Меня, Ариадны, в момент прыжка grand jeté. Но это было не просто фиксация движения. Лёха поймал тот микромомент, когда тело уже оторвалось от земли, но ещё не подчинилось гравитации на спуске. Абсолютную невесомость.

Я была в белоснежной пачке, похожей на распустившийся цветок. Руки, вытянутые в изящных линиях, создавали ощущение крыльев. Спина была выгнута в идеальной, сильной дуге. Голова запрокинута, глаза закрыты, на лице выражение чистой, безмятежной радости, почти экстаза. Свет падал так, что я будто светилась изнутри. Фон был тёмным, размытым, так что казалось, что я лечу в бесконечности, в космосе.

Снимок назывался «Антигравитация. Ариадна». Лёха снял саму идею полёта, воплощённую в человеческом теле. Снял ту самую мечту, ради которой мы все терпим боль.

Я стояла, зажатая между галеристом в очках и светской дамой в жемчугах, и чувствовала, как по моей коже бегут мурашки. Было странно. Было потрясающе. Видеть себя не измученной труженицей, а воплощением красоты и свободы.

— Ну что? — рядом возник Лёха, пахнущий дорогим виски и счастьем. — Получилось?

— Это… не я.

— Это ты, дура! Та, какой ты бываешь только там, на сцене, когда забываешь про всё! Я это поймал!

И это «это» цепляло всех. Народ замирал перед фотографией. Подходили, молчали, смотрели снизу вверх, будто на икону. Я стояла рядом, в своём простом, но безупречном шёлковом платье цвета шампанского, и чувствовала себя двойником. Никто не узнавал в сияющем создании на стене артистку в скромном наряде рядом.

Пока не подошёл Он.

Я заметила его, потому что люди перед фотографией расступились сами собой. Он был высок, в костюме оттенка тёмного антрацита, который стоит как небольшая иномарка. Рубашка белоснежная, расстёгнута на две пуговицы.