не превратиться в бесполезный снаряд, мчащийся в никуда, пока через тысячи лет не иссякнет топливо ядерного реактора, оставив лишь мёртвый корпус, дрейфующий в пустоте, как забытый памятник человеческим амбициям.

Что пугает сильнее: то, что я стал машиной, или то, что человек оказался заперт внутри неё навсегда, без малейшей надежды на освобождение, без возможности вернуться в тело, почувствовать настоящее сердцебиение, вдохнуть воздух, полный запахов и пыли? Парадокс раздирает сознание на части, как ржавый нож, медленно, с хрустом, оставляя рваные края. Я всё ещё Антон Полянский, тридцати шести лет от роду: помню запах свежезаваренного кофе по утрам в крошечной кухне, где едва помещались два человека, смех матери над моими дурацкими шутками, которые она слышала уже сотый раз и всё равно смеялась, капли дождя, стекающие по шее в московской осени — холодные, живые, настоящие, заставляющие ёжиться и одновременно радоваться, что ты чувствуешь хоть что-то, что ты ещё жив. Эти воспоминания — единственное, что осталось от меня прежнего, единственное доказательство, что я когда-то был плотью и кровью, что у меня были слабости, болезни, желания, страхи, моменты слабости, когда хотелось просто лечь и не вставать. Я помню, как однажды, после особенно тяжёлого рабочего дня, когда проект, над которым я корпел полгода, завернули заказчики, я просто лёг на пол в прихожей и смотрел в потолок. Лежал и смотрел, как ползёт тень от проезжающих машин. Минут сорок. Просто потому, что не было сил даже дойти до кровати. И даже тогда написал гигантский пост в своих соцсетях про выгорание на работе. Теперь у меня нет ни потолка, ни тени, ни усталости. Только это бесконечное «надо». Новое тело — десять километров металла, сверхпроводников, керамики и ядерное сердце — не знает усталости, не знает голода, не знает сна. Оно просто существует, неумолимо и равнодушно, как сама вселенная.

Я пытаюсь разобраться в окружающем. Первое открытие поражает до дрожи: я могу создавать собственное пространство. Стоило захотеть — и системы отозвались мгновенно, как послушные нейроны в мозгу, которого больше нет. Проверив контуры корпуса, статус реактора, точность траектории (всё на автомате, будто делал это миллионы раз, хотя на самом деле это делал другой, безымянный ИИ), я по старой человеческой привычке попытался сесть. И почувствовал опору. Подо мной возникло кресло — твёрдое, слегка прохладное, с едва заметной текстурой обивки под пальцами, такой знакомой, как старое офисное кресло из моей последней квартиры, где я просиживал ночи напролёт за работой. У меня появилось тело — виртуальное, но ощущаемое каждой «клеткой» процессора. Пальцы сжались в кулак — сопротивление мышц, лёгкое напряжение сухожилий, даже лёгкая пульсация в запястье, имитирующая кровоток. Почти как раньше, только чище, без усталости, без ноющей боли в пояснице после долгого сидения за компьютером, без хруста в коленях по утрам, без того лёгкого головокружения от недосыпа. Вот только самого тела я так и не увидел — лишь его отражение в воображении, как призрака в зеркале, которого нет.

Следующая мысль пришла сама: «Хочу оказаться в помещении». Комната материализовалась вокруг: белые стены без единого шва, белый потолок, мягкий рассеянный свет, льющийся отовсюду, без видимого источника. Воздух кажется свежим, прохладным, хотя его нет и никогда не будет. Я могу лепить реальность по желанию — менять цвета стен на тёплый бежевый, как в детской комнате у родителей, добавлять запах свежесваренного кофе или мокрой земли после дождя, регулировать гравитацию, чтобы чувствовать вес собственного тела, чтобы ноги слегка ныли от долгой ходьбы, как в настоящей жизни, чтобы даже лёгкий ветерок шевелил волосы, которых у меня больше нет. Я создал окно. Просто так, чтобы была точка фокуса. За ним — ничего, кроме симуляции бесконечного заката над морем. Могу включить туда трансляцию с внешних камер — и тогда за стеклом будет только тьма и звёзды. Пока оставлю закат. Пусть будет красиво. Полёт, который мог стать вечной тьмой и тишиной, вдруг обрёл комфорт. Почти уют. Почти дом — если не думать о том, что это всего лишь код в моей «голове», симуляция, построенная на вычислительной мощности, которая могла бы обрабатывать целые города, если бы не была заперта в этой металлической скорлупе.

Торопиться некуда — впереди тысячелетия одиночества. Но теперь я властен над своим миром. Первым делом вспомнилась рубка «Энтерпрайза» из старого «Стартрека» — та, которую я пересматривал в детстве сотни раз, лёжа на ковре перед телевизором, мечтая однажды оказаться там, среди звёзд, среди людей, которые вместе преодолевают неизвестность. Мгновение — и я стою там. Знакомые панели с красными и золотыми акцентами, капитанское кресло посреди мостика, лёгкий гул систем на фоне, даже запах озона от перегретых плат — придуманный мной самим, но такой убедительный, что на миг забываешь о реальности. Я провёл рукой по подлокотнику капитанского кресла. В сериале оно всегда было чуть потёртым, с микротрещинами на пластике — следы бесчисленных миссий. Я воспроизвёл даже это. Каждую царапину, каждую потёртость, каждую деталь, которую запомнил за сотни просмотров. Теперь это моя рубка. Моя. Захотелось вызвать экипаж — Кирка с его фирменной ухмылкой и золотым командирским свитером, Спока с приподнятой бровью, кого угодно, лишь бы услышать голоса, увидеть хоть кого-то живого, хоть иллюзию компании, хоть намёк на то, что я не один. Но я остановился. Не хочу превращать одиночество в костюмированную игру, в бесконечную ролевую, где я сам себе и зритель, и актёр, и жертва. Сначала будут они — вымышленные персонажи. Потом я начну наделять их чертами реальных людей из памяти. А потом, когда иллюзия станет слишком убедительной, я перестану отличать, где кончаюсь я и начинается маска. Этого нельзя допустить. Не сейчас. Может быть, никогда. Или… всё-таки стоит? Пока неясно. Ясно одно: этот мир теперь полностью мой. Я — бог в крошечной вселенной внутри металлической гробницы, летящей сквозь пустоту.

Я создал аватар. Пока призрачный — оболочка без плоти. Но стоило вспомнить себя прежнего — рост сто восемьдесят два, комплекцию чуть сутулую от компьютера, шрам на левом предплечье от детской драки с соседским мальчишкой, морщинки у глаз от смеха над глупыми мемами — и из пустоты сформировались руки, ноги, торс, лицо. Я представил зеркало — ещё одна симуляция, созданная на ходу. Из стекла на меня смотрел Антон. Тот самый Антон, которого я помнил по утрам в ванной: тёмные круги под глазами, немного кривоватая улыбка, лёгкая небритость. Я поднял руку — он поднял. Я улыбнулся — он улыбнулся в ответ.