и у Бриллианта. Это похвально. Видите ли, западные алхимики изначально рассматривали гомункула как теорию, как маленького человечка внутри стеклянной емкости, а вот восточные алхимики-мистики всегда видели в этом аспекте науки возможность воссоздания и воскрешения жизни как она есть. Рецепт из этой книги описывает создание взрослой копии человека или любого другого существа, наделенного разумом. Допустим, человек умер, но остался образец его крови, приходит алхимик и создает для скорбящей родни копию умершего.

— Это возможно на практике?

— Трудно сказать однозначно. Самые новые документы, в которых занесены свидетельства об удачном опыте в этой области, датируются двенадцатым веком до нашего времени. Попробуйте проверить правдивость сказанного! Но одно объединяет их все: во всех сказано, что гомункул не просуществовал долго. Процесс распада этого существа занимал от нескольких часов до нескольких дней, но всегда это существо погибало, исчерпав некий жизненный ресурс. Я думаю, это произошло из-за изначальной ошибки. Вырастив гомункула с нуля, можно создать длительное подобие жизни, но оживляя его в образе взрослого, получаешь ущербную поделку.

— Попытки вырастить большого гомункула мгновенно?

— Верно! Ошибочны! Искусственная жизнь — это тоже жизнь, но что есть жизнь, тан л’Мориа?

Я явственно наблюдал, как Мозенхайм, увлекшись, получал все больше и больше удовольствия от нашей беседы, которая касалась его любимой темы — алхимии. Не желая дожидаться моей реакции, он ответил сам.

— Жизнь с точки зрения алхимии есть не что иное, как фокус! Чтобы мясо не портилось, знаете ли! Алхимический процесс, происходящий внутри органического тела беспрерывно, осуществляющий обновление мельчайших частиц! У этого процесса есть определенный завод, как у механических часов на пружинке!

— То есть создавая взрослого гомункула, алхимик запускает процесс ускоренного разложения его тела?

— Катастрофически ускоренный! — улыбнулся старик. — Вот почему я, когда был моложе и еще интересовался живой алхимией, создал теорию о возможном удачном исходе совмещения нашего примитивного метода и более совершенного восточного.

— Выращивать гомункула с младенчества и до полной зрелости… в реальном времени?

— Время не может быть реальным, оно есть субъективное понятие, придуманное разумным существом для облегчения своей жизни. Люпсы и собаки вообще времени не чувствуют, но сейчас это неважно! К тому же младенчество и зрелость — это не только состояния плоти, но и состояния разума. Разум гомункула не может изменяться со временем, ибо он есть слепок чужого разума и неважно, в какого вида тело он помещен, следовательно, эти понятия к гомункулу неприменимы. Должен заметить вам, что, хотя мы с вами об этом и говорим, лично я ни разу в жизни даже не пытался создать гомункула. Ни западным, ни восточным путем. Если хотите, я напугаю наших архивариусов, чтобы они начали шерстить библиотечные полки, и сам лично соберу для вас, скажем так, экстракт информации?

— Вы сделаете это? С вашим плотным графиком? — Я посмотрел на работающий перегонный куб, в котором постоянно циркулировали какие-то жидкие вещества.

— Вы сказали, что это поможет найти тех, кто навредил Бриллианту. А еще я опережаю график работы с заказом хинопсов на полторы седмицы.

— Это будет весьма полезно для меня. И, если возможно, сосредоточьте свое внимание на том, как можно уничтожить гомункула, а не как можно его создать.

— Сделаю все от меня зависящее. Но заранее могу вам сказать, что для уничтожения гомункула не нужно никаких особых средств. Надо всего лишь приложить больше усилий.

— Гомункулы смертны, но более живучи?

— Да, если брать за аксиому предмет их существования.

Я помолчал с минуту, усваивая полученную информацию.

— Что ж, благодарю вас, мэтр. Себастина, как ты себя чувствуешь?

— Мои раны полностью зажили четыре минуты назад, хозяин.

— Тогда попрощайся с мэтром и идем, у нас немало важных дел на сегодня.

Уходя, я видел, как рассеянное светило имперской алхимии ищет на своих столах гоглы. Мозенхайм постоянно забывал, где оставил эти защитные окуляры, и часто, не найдя их, принимался за работу, чем и портил зрение все сильнее. В этот раз гоглы были у него на лбу, но алхимик так привык к обтягивающему голову ремешку, что не замечал их совершенно. Я не знаю, почему заметил это, важно ли это, но момент перед уходом запал в память. Я подумал с сожалением, что не успел узнать, какого черта в приемной ректора делает л’Ча, а когда вышел в приемную, самого л’Ча уже не было. Пообещав себе разобраться позже, я направился в Башню.

Пресс-конференция, извещение о которой было прислано мне буквально среди ночи, оказалась делом обязательным.

Как только стало известно, что безупречный тан вырвал малдизского террориста из лап бдительного и великого меня, враги дома л’Калипса подняли головы и вцепились в возможность пошатнуть репутацию Аррена всеми зубами. Конечно, ко мне их отношение не изменилось, но высокородные дерьмоеды возомнили, что могут использовать меня как рычаг. Предводителем этой шайки стервятников как-то само собой стал л’Зорназа. В силу своей родовитости и высокого поста, он и его окружение мечтали сместить л’Калипса с пьедестала первейшего слуги Императора и занять его место.

Получив должность верховного государственного обвинителя, Огарэн не постеснялся пользоваться своей властью ради достижения личных целей. Безупречного тана заочно обвинили в профессиональной непригодности, в злоупотреблении должностными полномочиями, в подрывной деятельности, направленной против Мескии, в симпатии к террористам. Сущий бред! Получалось, что указания Императора, предписывавшего освободить Зинкара, не существовало. Но полностью раскрылось его лицемерие, когда л’Зорназа обвинил л’Калипса в том, что безупречный тан помешал операции Ночной Стражи, когда она была в одном крошечном шажке от разоблачения заговорщика. Совсем недавно бесполезным куском шлака двуличный тан называл меня.

Репортеров собрали в конференц-зале Скоальт-Ярда, просторном, светлом, прохладном летом, но душном зимой. За широким столом уже ждали Морк, л’Зорназа и даже Лизмерт Шанкарди. Главного тюремщика вызвали из своей мрачной обители во владения прямого конкурента, и я смог отлично почувствовать, как ему неуютно в стенах Башни. Приглашенные газетчики в количестве двадцати восьми особей четырех видовых принадлежностей расселись на предоставленных местах, чародеи-зарисовщики принялись обдавать нас вспышками запечатлевающих заклинаний, чтобы наши изображения появились в завтрашних газетах.

— Вам отведено главное место за столом, — проговорил Морк, пожимая мне руку. — Поздравляю.

— С чем?

— Из изгоев в дамки за один день.

— Глупости. Пока мнение окружающих меняется в угоду тану обвинителю, я могу быть назван врагом империи номер один в любой момент. Этот зас… заносчивый тан думает, что сейчас я спою и станцую на могиле л’Калипса.

— А вы станцуете?

— Я плохой танцор, а певец и вовсе отвратительный.

— Когда вы встречаетесь с таном л’Калипса, между вами раскаляется воздух. Мало для кого секрет, как вы друг