— Жаль. Хороший протокол.

Нюша подобралась к Смолиной сбоку, обнюхала край её халата и шепотом вынесла вердикт, слышным во всех углах:

— Она хорошая. От неё пахнет как от доктора, только спокойнее.

Смолина выслушала характеристику с непроницаемым лицом, но уголок рта у неё дрогнул.

На полу рядом с Паскалем шла своя подготовка.

— Ты мой смелый герой… — шептала Ксюша, поглаживая хамелеона от макушки до хвоста. — Самый храбрый, самый зелёненький…

Паскаль под этим шёпотом держал тёплый цвет и вид имел настолько героический, насколько это доступно существу размером с батон хлеба.

Я оглядел расстановку в последний раз. Все на местах.

— Начинаем.

Смолина набрала препарат ясности по ярлыку Петровича, сверила дозу с весом пациента вслух, для протокола, и ввела под лопатку одним коротким движением.

— Ай, — сказал Паскаль из принципа.

— Там игла тоньше твоего волоса, — сказала Смолина.

— У меня нет волос. Поэтому и «ай», — визгнул Паскаль.

Минуты через три зрачки у хамелеона стали чётче, движения собраннее. Препарат наводил резкость, ровно как заказывал Вэллор.

Вэллор лёг напротив Паскаля, вытянул шею и посмотрел ему в глаза.

Погружение я скорее почувствовал, чем увидел. По комнате прошла низкая волна, той же природы, что эмпатия Пуховика, только глубже и уже, направленная в одну точку. Паскаль дважды моргнул, зрачки у него расплылись, цвет пошёл вниз, с тёплого зелёного через серо-зелёный в блёклый, ровный серый.

— Транс, — вполголоса отметила Смолина и щёлкнула секундомером. На передней лапе Паскаля сидела клипса пульсометра, самая маленькая из наших, и цифры на её экранчике шли ровные.

Ксюша держала хамелеона за вторую лапку и шептала без остановки, тихо, на одной ноте. Слов было не разобрать, значение имел голос.

Я стоял у двери и ничего не делал.

Паскаль заговорил. Медленно, монотонно, голосом без интонаций, от которого у Ксюши дрогнули плечи.

— Коридор… Кафель холодный… Двери справа, четыре штуки… Краска облупилась. Пост. Стол… Лампа… зелёная…

Ксюша, не переставая шептать, дотянулась свободной рукой до планшета и начала помечать. Поверх старой схемы легли новые метки, четыре двери, облупленная краска, кафель.

— Тележка… — продолжал Паскаль тем же голосом. — Слева едет… скрипит… всегда одна и та же скрипит…

Я поймал взгляд Ксюши. Тележки со скрипом были из показаний Нюши, слово в слово, а эти двое никогда не сверяли воспоминания между собой. Два свидетеля опознавали одно здание. Такие совпадения в моей прошлой работе назывались перекрёстным подтверждением и ценились дороже прямых улик.

— Куда дальше? — одними губами спросил я у Вэллора.

«За пост. К стене».

Волна в комнате стала плотнее. Паскаль замолчал, молчание мне не понравилось, слишком долгое.

А потом его цвет сорвался.

По серому пошли вспышки, хаотичные, всеми цветами подряд, жёлтое пятно, лиловая полоса, красная рябь по хребту. Хамелеон часто и прерывисто задышал, лапка в Ксюшиной руке сжалась.

— Пульс сто сорок, — сказала Смолина. Голос ровный, глаза на клипсе.

— Темно… — Паскаль говорил уже с усилием, слова шли рывками. — Стена… Не вижу… Но слышу… За дверью…

И он загудел.

Низкий, вибрирующий звук, какого я никогда не слышал от живого существа. Хамелеон выдавал его всем телом, точно, как воспроизводят запись.

— Как большая машина… Гудит… Всегда гудит… Через пол гудит… В лапы…

Ксюша записывала одной рукой, крупно, вкривь: «Гул. Машина. Через пол. Всегда».

— Пульс сто шестьдесят пять, — Смолина подняла голову, — сатурация падает. Дыхание срывное.

Вспышки на теле Паскаля слились в сплошное мигание. Паника шла из-за стены в его памяти, и разгонялась с каждой секундой.

— Прекращаем. Выводим.

Смолина сказала это громко, без единого лишнего слова.

И вот тут случилось то, ради чего, как выяснилось, стоило проводить весь этот сеанс.

Вэллор повернул голову ко мне. Взгляд был красноречивее любой телепатии, и говорил что окно открыто, за стеной звук, ещё тридцать секунд, и я достану, что за той дверью, жалко бросать на полпути.

Я молчал. Слово, данное позавчера вечером, весило больше. Дракон моргнул. Волна в комнате изменила направление, пошла мягче, слоями, и вспышки на теле Паскаля начали гаснуть, одна за другой, от хвоста к голове. Серый вернулся, посветлел, потеплел до зелёного. Пульс на клипсе пополз вниз, сто сорок, сто десять, девяносто.

Паскаль обмяк на руках у Ксюши, открыл один глаз и слабым, но вполне узнаваемым голосом спросил:

— А эклер… я заслужил?

Через десять минут пациент сидел на подушке, ел эклер без сахара и восстанавливался со скоростью, которая делала честь его нервной системе.

— Моральный ущерб, — заявил он, дожёвывая, — я требую пересмотра тарифа. Меня водили в тёмный коридор моего собственного детства. Это отягчающие условия труда.

— Тариф пересмотрим после полного восстановления, — сказал я, — вместе с сахаром.

— Шеф, ты торгуешься как хамелеон. Это если что комплимент.

Ксюша вышла в подсобку и вернулась с кружкой воды. Руки у неё дрожали, теперь, когда держать было некого, они могли себе это позволить. Весь сеанс эти руки не дрогнули ни разу, я это отметил. Пока герой дня приходил в себя, мы собрались. Ксюша вывела обновлённую схему, она того стоила.

К зрительному ряду добавился звук, он менял всё. Коридор, четыре двери, пост, зелёная лампа, а за дальней дверью, за стеной в памяти Паскаля, гул. Постоянный, тяжёлый, идущий через пол, такой, что зверь в переносном ящике чувствовал его лапами. Подвал жилого дома такого звука не даёт, котельная тоже. Такой гул идёт от промышленного здания, цех, машинный зал, насосная станция, что-то с постоянно работающим тяжёлым оборудованием.

— Промзона, — Ксюша подписала на полях и дважды обвела, — или завод.

Круг поиска сжался ещё на деление. Старое здание с подвалом, при котором постоянно работают тяжёлые машины. Таких адресов в городе уже не тысяча. Сотни полторы-две.

«Скажи им про слои», — попросил Вэллор у меня в голове, и я озвучил:

— Вэллор подтверждает, что ломать блок нельзя. Прошивку памяти разматывают слоями, за несколько заходов. Сегодня сняли первый слой. За дверью с гулом будет следующий.

— Погружение признать успешным, — Феликс на полке работал с воображаемым протоколом, — Екатерину Андреевну занести в графу «Председатель по экстренным остановкам». Возражения? Возражений нет.

— А что дают за сеанс? — Нюша уже сидела рядом с Ксюшей и смотрела на неё взглядом профессионального переговорщика, — ну, когда моя очередь придёт. Эклер