со мной подфартило. Попади он к другому хозяину — давно бы уже за какую-нибудь мелочь на конюшне был высечен.

— Извольте проверить, барин. А мне домой надобно. Завтра с утреца приду, — доложила Гульнара, вытирая руки о передник.

— Да иди с богом. Вижу — потрудилась хорошо. Только рано не приходи… часиков в десять.

— А завтрак как же?

— Сегодняшними остатками позавтракаю.

Отчего так? Да вино дюже понравилось. Думаю: дай-ка допью уж бутылку до конца. А там и спаться будет крепче да подольше.

Развалившись на кровати и потягивая вино маленькими глотками, я лениво размышлял, что жизнь барина в это время, если убрать налоги, пожары, холеру и привычку благородных людей стреляться на дуэлях по любому поводу, штука весьма приятственная.

В доме пахло жареной уткой, яблочным пирогом и свежевымытыми полами. Даже непривычно как-то — ещё утром тут бардак царил, а теперь вполне уютное жилище.

Допив остатки вина, я понял, что организм настойчиво зовёт меня посетить заведение стратегического назначения во дворе.

На дворе уже стояла темень — только тусклый фонарь с улицы светит да луна немного помогает. Потому беру с собой новую лампу. С ней, между прочим, даже читать можно — настолько ярко горит. Надо бы и впрямь книжку какую в сортире оставить.

Сделав свои дела, собираюсь обратно в дом — спать уже пора. Я и так сегодня припозднился. Обычно в это время уже десятый сон досматриваю.

И тут — чу! — со стороны огорода какой-то подозрительный шум.

«Опять мальчишки, наверное, „хорька загнать“ решили», — мелькнула мысль.

Уже лазили как-то. И ведь брать у меня особо нечего — разве что кислые яблоки в саду. Забор высокий, калитка заперта… а всё равно умудрились пробраться, босоногие черти. Как-то снаружи открыли калитку, которая вообще-то только изнутри отворяется. Пришлось потом гоняться за ними по огороду с палкой.

Вообще переулок там глухой, непроходной. Люди почти не ходят. Но при желании пробраться к забору можно — хотя бы вдоль сточной канавы.

Я уже рот открыл, собираясь гаркнуть что-нибудь грозное, как вдруг услышал густой мужской шёпот:

— Еромейка, ты у ворот на улицу постой… а ты, Петруша, со мной в дом.

Похоже, это ни разу не мальчишки. Это… да меня сейчас грабить будут! А то и чего похуже. Тюкнут колуном по башке — и прощай моя новая сытая жизнь.

— Гулька сказала — один ён! Я с вами пойду. А то знаю вас: дорогое чего сховаете да мне не скажете, — донёсся из темноты ещё один голос, помоложе первого.

— Цыц, зараза! Делай, что сказано, — зло прошипел бас.

Вот тебе и утка с пирогами. Ну девка… Ну учудила! Это что же выходит — я наводчицу к себе в дом взял?

И сразу всё в голове на место встало. И то, как она комнаты разглядывала. И почему кухней почти не интересовалась. И зачем ей понадобилось выяснять, один ли я живу. И извозчик тот странный.

И что теперь делать? Пистолеты в доме, а пока их схватишь, пока взведёшь, пока перезарядишь… Да и грабителей, судя по голосам, не меньше трёх.

Сбежать? Или пересидеть тут, в сортире?

Так ведь и имущество своё жалко. Хоть дверь в дом я и запер — всегда так делаю, когда в сортир выхожу, — но хорошему вору мой замок на одну минуту работы. Влезут, как пить дать.

А главное — там деньги, вексель, пистолеты… да и вообще это мой дом. Обидно как-то отдавать всяким ночным уродам всё нажитое непосильным трудом… Хм… скорее, удачно приобретённое. Но всё равно жалко!

Деньги я, положим, припрятал надёжно — под половицей. А вот императорская шкатулка стоит на виду! А вещь эта дюже ценная. Да и кроме неё в доме есть чем поживиться: одежда, шпага, часы… те же керосиновые лампы.

Нет, кабы они все трое в дом полезли — я бы выскочил на Никольскую да поднял шум. Всё ж город, не глушь какая. Но ведь одного, сволочи, у ворот на шухере оставили.

И тут мне в голову пришла гениальная по своей простоте идея. Прямо как луч света в тёмном царстве.

Имелся у нас за домом, под навесом, где прежде лошадей держали, небольшой стожок сена. Не стал я его соседям отдавать вместе с конями — найдут уж, чем кормить их, раз хозяин велел. Думаю, с голоду мои «матушки» не помрут.

Тьфу… прилипло же это Тимохино словцо.

Пригибаясь, я тихонько подкрадываюсь к навесу. Осторожно снимаю стекло с лампы, плескаю немного керосина на сухое сено и подношу фитиль…

Полыхнуло сразу. Вот что значит качественный керосин.

Я мигом юркнул обратно за сортир и уже оттуда заорал во всю глотку:

— Пожар! Люди добрые, горим!

Сначала залаяли собаки. Потом в соседнем дворе мелькнул свет. А там уже и крики послышались. Стожок к тому времени разгорелся как следует — пламя уже и с улицы видно.

Справа от меня жил отставной военный — Пантелей Петрович, человек осторожный и семейственный. У него было три дочери на выданье. Девки, прямо скажем, так себе — я бы не польстился. Но сам военный со мной сближаться благоразумно не спешил. А ну как молодой барин одну из его «красавиц» попортит?

Надысь и жена его заходила — хлеб праздничный приносила. И тоже без дочерей. Предусмотрительные, блин.

Хотя сами они не дворяне, а из купеческих или мещанских, но достаток имеют хороший: и лавка своя, и дом крепкий, и участок немалый.

Мысль затеять пожар, как ни странно, оказалась удачной. На него в нынешние времена реагируют быстро — иначе нельзя. Не успел я толком наораться, как в ворота уже начали ломиться соседи и просто прохожие.

А я краем глаза наблюдаю, как по дальнему краю огорода промчались три здоровенные тени. Перемахнули куда-то через забор… И всё — сгинули ночные гости.

Справа вовсю надрываются соседи: жена Пантелея Петровича да его дочери визжат так, словно уже живьём горят. Боятся, что огонь на их дом перекинется.

Не боись, девки, в шутку пожар был.

Ан нет… не в шутку — вон забор между участками уже занялся… Сука, ведь взаправду сгорим же!

Но помощь подоспела вовремя. Никольская — улица оживлённая даже поздним вечером, потому народ сбежался быстро. Быстрее всех примчался Пантелей Петрович со своим слугой и багром в руках.

— Лексеич! Да что ж это такое⁈ Спалишь ведь нас к лешему! — заорал он, увидев