частью которого он является. Как животное, как существо разумное и как индивид, которого разум его связывает с человеческим родом, во всех отношениях человек представляет собой существо супружеское, иными словами – парное.

2. Универсальное отношение. Долгое время в философской рефлексии по поводу образов жизни оставался дискуссионным вопрос о том, нужно ли жениться. Преимущества и недостатки брака; польза от того, что имеешь законную жену и благодаря ей можешь подарить себе достойное потомство; с другой стороны, заботы и тревоги, связанные с тем, что нужно содержать свою жену, присматривать за детьми, удовлетворять их потребности, а порой сталкиваться с их болезнями и даже смертью, – вот неистощимые темы этого спора, иногда серьезного, иногда ироничного, но без конца толкующего одно и то же. Отголоски его будут слышны в Античности вплоть до самого позднего времени. Эпиктет и Климент Александрийский, автор диалога «Две любви» (Ἔρωτες), приписываемого Лукиану, или Либаний в сочинении «Надо ли жениться» (Εἰ γαμητέον) – все они черпают из этого набора аргументов, который на протяжении столетий практически не обновлялся. Эпикурейцы и киники в принципе были против брака. Напротив, стоики, кажется, с самого начала относились к нему благосклонно[293]. Во всяком случае, тезис, что жениться нужно, очевидно, получил в стоицизме весьма широкое распространение, сделавшись характерной чертой индивидуальной и социальной этики стоиков. Но важной с точки зрения истории морали позиция стоиков оказывается потому, что формулируется не просто как предпочтение брака по причине его выгод и несмотря на недостатки; женитьба для Музония, Эпиктета или Гиерокла – это не вопрос предпочтения, «выбора лучшего»: это долг. Матримониальная связь – универсальное правило. Этот всеобщий принцип опирается на соображение двоякого рода. Прежде всего, обязательство жениться для стоиков – прямое следствие принципа, гласящего, что брак был предписан природой и человеческое существо подводится к нему импульсом, который, будучи разом естественным и рациональным, одинаков у всех. Но брак также предполагается в качестве элемента в системе задач и обязательств, от которых не должен уклоняться ни один человек, коль скоро он признает себя членом сообщества и частью человеческого рода: брак – одна из этих обязанностей, через которые частное существование приобретает ценность для всех.

Спор Эпиктета с эпикурейцем ясно показывает это признание брака как универсального долга всякого человеческого существа, желающего жить в согласии с природой, и как обязанности индивида, намеревающегося вести жизнь, которая несет пользу окружающим его и человечеству в целом. Эпикуреец, которого Эпиктет опровергает в седьмой беседе книги III, – именитый гражданин, занимающий важную должность: он «корректор свободных городов»; но из верности своим философским принципам он отвергает брак. Эпиктет возражает на это, приводя три аргумента. Первый затрагивает непосредственную пользу брака и невозможность всеобщего отказа от него: если все откажутся жениться, «что же получится? Откуда возьмутся граждане? Кто будет воспитывать их? Кто будет надзирателем эфебов, кто будет надзирателем гимнасиев? Да и в чем будет он воспитывать их?»[294] Второй аргумент касается социальных обязательств, от которых ни один человек не должен уклоняться и в числе которых брак соседствует с обязанностями, имеющими отношение к политической жизни, религии и семье: «Участвовать в государственных делах, жениться, рождать детей, почитать бога, заботиться о родителях»[295]. Наконец, третий касается естественности поведения, подчиниться которому предписывает разум: «А удовольствие подчини всем этим обязательствам как прислужника, как служителя, чтобы всё это вызывало у нас рвение и чтобы сдерживало в пределах дел, согласных с природой»[296].

Как видим, принцип обязательности брака отрывается от прежней игры сравнений преимуществ и докук женатого состояния; он формулируется как присущая всем потребность выбрать жизнь, которая отливается в форму всеобщего, поскольку согласна с природой и полезна для всех. Брак связывает человека с самим собой как с естественным существом и как с членом человеческого рода. Эпиктет так и говорит эпикурейцу перед тем, как с ним распрощаться: если не сделаешь, как установил Зевс, «то потерпишь ущерб, потерпишь вред. – Какой вред? – Иного никакого, кроме этого: не сделать то, что должно. Ты утратишь в себе честного, совестливого, порядочного. Иного большего вреда, чем это, не ищи»[297].

Тем не менее с браком дела обстоят так же, как и со всеми другими практиками, которые стоики относили к προηγούμενα, главным вещам. Могут быть обстоятельства, при которых брак необязателен. Вот как об этом пишет Гиерокл: «Жениться – это главное (προηγούμενον); значит, это для нас безусловное требование, при условии что никакие обстоятельства этому не препятствуют»[298]. Именно по этому вопросу соотношения между обязанностью жениться и стечением обстоятельств заметна разница между стоиками и эпикурейцами. Согласно эпикурейцам, никто не обязан жениться, если только не сложились обстоятельства, делающие данную форму союза желательной; согласно стоикам, лишь особые обстоятельства могут освободить от какой бы то ни было обязанности, от которой в теории никто не смог бы уклониться.

Одно из таких обязательств давно уже было предметом дискуссий, а именно – выбор человеком философской жизни. Несколько факторов могут объяснить, почему о женитьбе философа спорили еще с классической эпохи: инородность этого типа жизни по отношению к другим формам существования; несовместимость между целями философа (забота о своей душе, укрощение своих страстей, достижение спокойствия духа) и тем, что традиционно расписывалось как суета и треволнения жизни женатого человека. Короче говоря, представлялось трудной задачей примирить характерный стиль философской жизни с требованиями брака, определяемого в первую очередь через сопряженный с ним груз ответственности. Два важных текста демонстрируют, однако, совсем иной подход не только к разрешению этой трудности, но и к постановке ее условий.

Музоний – автор более древнего из этих текстов, в котором возвращается к вопросу о практической несовместимости между женатой жизнью и философским существованием, но приходит к утверждению сущностной сопринадлежности того и другого[299]. Кто хочет быть философом, говорит он, должен жениться. Должен потому, что первейшая функция философии – дать возможность жить, сообразуясь с природой и выполняя все обязанности, проистекающие от этой природы; «учителем и проводником» будет для него всё, что надлежит человеческому существу сообразно с природой. Причем долг жениться у философа даже больше, чем у кого бы то ни было, ведь роль философа – не просто жить согласно разуму: он еще должен для всех других служить примером этой разумной жизни и учителем, который подводит к ней. И философ не может оказаться ниже тех, кого он должен наставлять и направлять. Если бы он уклонился от брака, то показал бы себя стоящим ниже всех тех, кто, повинуясь разуму и следуя природе, практикует, заботясь о себе и о других, брачную жизнь. Несовместимой с философией эта жизнь вовсе не является и даже оказывается для