Майлз. – Послушайте, – прибавил он, снова усаживаясь и беря ее ладонь в обе руки. – Я знаю вас совсем недолго, но, если вы не против, я скажу, что предпочел бы из всех людей говорить сейчас именно с вами.

– Нет, – ответила Барбара, глядя в сторону. – Я не против.

– Не знаю, как проходили выходные у вас, – продолжал Майлз, – но у нас был сплошной «Гран-Гиньоль» с вампирами и почти удавшимися убийствами, а еще…

– Что вы сказали? – Она быстро выдернула у него руку.

– Да! И доктор Фелл уверяет, что вы сможете сообщить нам некую важную подробность, в чем бы она ни состояла. – Он помолчал. – Кто такой Джим Морелл?

Чу-чух – стучал колесами поезд, проносясь через тоннель, и дуновение воздуха из вентиляционных отверстий колыхало их волосы.

– Он никак не связан с этим делом, – сказала Барбара, стискивая пальцами сумочку. – Он не знает, он никогда не знал ничего о смерти мистера Брука! Он…

– Да! Но не могли бы вы просто сказать, кто он такой?

– Он мой брат. – Барбара облизнула свои очень гладкие розовые губы, наверное не такие привлекательные, не такие головокружительные, как у той податливой голубоглазой женщины, которая сейчас едет в первом вагоне. Майлз выбросил эти мысли из головы, когда Барбара быстро спросила: – Откуда вы узнали о нем?

– От Фей Сетон.

– Вот как? – Она слегка вздрогнула.

– Я расскажу вам все через минуту. Но есть несколько моментов, которые необходимо прояснить прежде всего. Ваш брат… где он теперь?

– Он в Канаде. Три года он провел в плену в Германии, и мы думали, что он погиб. Его отправили в Канаду поправить здоровье. Джим старше меня, он был довольно известным художником, еще до войны.

– И, как я понимаю, он был другом Гарри Брука.

– Да. – Тут Барбара проговорила, негромко, но очень отчетливо: – Он был другом этой невозможной грязной скотины Гарри Брука.

– «Стрэнд»! – выкрикнул кондуктор. – Поезд до «Эджвера»!

Майлз машинально прислушивался к этому голосу, прислушивался к каждому замедлению в стуке колес, каждому вздоху и толчку, когда открывались двери. Единственное, чего ему нельзя пропустить, хоть бы и ценой своей жизни, так это слова «Камден-Таун».

Однако… «невозможная грязная скотина»? Гарри Брук?

– Есть кое-что, – продолжал Майлз, ерзая на месте от неловкости, но твердо решив ее преодолеть. – Я обязан упомянуть об этом, прежде чем расскажу, что случилось. И это следующее: я верю в невиновность Фей Сетон. У меня начались проблемы практически со всеми, кому я об этом заявлял: с моей сестрой Мэрион, со Стивом Кёртисом, с профессором Риго, даже, похоже, с доктором Феллом, хотя я так и не понял, на чьей он стороне. И поскольку вы первая, кто предостерегал меня против нее…

– Я предостерегала вас против нее?

– Да. Разве нет?

– О! – протянула Барбара Морелл.

Мимо окон пролетали темные цилиндрические стены. Она немного отодвинулась от него, выдохнув этот единственный звук с таким изумлением, словно не могла поверить собственным ушам.

Майлза охватило предчувствие, что вся ситуация вот-вот снова переменится, что-то не просто неправильно, но убийственно неправильно. Барбара сверлила его взглядом, приоткрыв рот. Он увидел, как в серых глазах появляется понимание, медленно, недоверчиво, пока она всматривалась в его лицо, а затем легкий смешок, беспомощный взмах руки…

– Вы подумали, – начала она снова, – что я…

– Да. А разве нет?

– Послушайте. – Барбара опустила руку ему на предплечье и заговорила с проникновенной искренностью. – Я вовсе не пыталась вас предостеречь. Я пыталась понять, не сможете ли вы ей помочь. Фей Сетон…

– Продолжайте!

– Фей Сетон одна из самых оболганных, измученных и… и обиженных женщин из всех, какие мне известны. Все, что я пыталась выяснить, – способна ли она лишить человека жизни, потому что я не знала ни единой подробности об этом убийстве. И между прочим, Фей следовало бы оправдать, даже если бы она действительно убила кого-то! Однако вы могли уяснить из рассказа профессора Риго, что она все же не делала этого. И я была в полном недоумении.

Барбара коротко и слабо всплеснула руками.

– Если помните, в «Белтринге» меня мало что интересовало, кроме самого убийства. То, что происходило до него, обвинение в аморальности и… и еще одной нелепости, из-за которой ее едва не побили камнями крестьяне, – все это не важно. Поскольку все это было намеренной, жестокой выдумкой от начала и до конца.

Голос Барбары зазвенел:

– Я это знала. Я могу доказать. У меня целая пачка писем, чтобы это доказать. Эта женщина жила в аду из-за лживых сплетен, настроивших против нее даже полицию и, вероятно, разрушивших ее жизнь. Я могла бы помочь ей. Я могу ей помочь. Но я такая трусиха! Такая трусиха! Такая трусиха!

Глава пятнадцатая

– «Лестер-сквер»! – пропел кондуктор.

Человека два вошли. Но длинный разогретый вагон подземки по-прежнему был почти пуст. Австралийский солдат похрапывал. Кнопка звякнула, устанавливая связь с машинистом впереди, двери сомкнулись. До «Камден-Тауна» было еще порядочно.

Майлз ничего не замечал. Он снова находился на верхнем этаже ресторана «Белтринг», глядя на Барбару Морелл, сидящую напротив профессора Риго за столом; он видел выражение в ее глазах, слышал то странное приглушенное восклицание – недоверчивое или презрительное, – когда она отмахнулась, как от чего-то неважного, услышав, что Ховард Брук вслух проклинал Фей Сетон посреди банка «Лионский кредит».

Майлз находил каждому слову, каждому жесту место в орнаменте, который до сих пор не складывался.

– Профессор Риго, – продолжала Барбара, – очень наблюдателен, он точно описывает события. Однако он так и не понял, вообще не понял, что кроется за ними. Я готова была разрыдаться, когда он сказал в шутку, что был слеп, как летучая мышь или сова. Потому что в некотором смысле это была истинная правда.

Ведь целое лето профессор Риго стоял за плечом Гарри Брука. Он поучал Гарри, он формировал его вкусы, он влиял на него. Однако так и не угадал правду. Гарри, при всех своих спортивных задатках и приятной внешности, а он, – прибавила Барбара с презрением, – должно быть, казался весьма милым мальчиком, – все равно оставался рыбиной с холодным сердцем, твердо вознамерившейся плыть своим путем.

«С холодным сердцем. С холодным сердцем». Где же Майлз слышал это определение раньше?

Барбара закусила губу.

– Помните, – сказала она, – Гарри больше всего на свете хотел стать художником?

– Да. Помню.

– И он часто ссорился из-за этого с родителями. После чего, как описывает профессор Риго, обычно изо всех сил лупил по теннисному мячу или же уходил на лужайку и усаживался «с побелевшим лицом и мрачно сыпал проклятиями про себя».

– Это я тоже помню.

– Гарри знал: это единственное, на что его родители никогда не дадут согласия. Они в самом деле боготворили его, но как