Вот, даже патриарха избирать запретил, Синод вместо него учредил. Однако огромные, бескрайние земельные угодья, насколько я успел узнать из отчетов, всё ещё находились в глухом владении монастырей.

Провел пальцем по плотной бумаге карты. Я был не против, чтобы так оно шло и дальше. И земля принадлежала бы монастырям. На этом этапе вполне можно обойтись без кровавой и масштабной секуляризации церковных владений. Зачем плодить врагов в рясах? Им и так придется со многими моими новшествами и поворотами в религиозной политике смириться. Но в отношении землепользования я собирался жестко, огнем и мечом, внедрить один лозунг: ни пяди необработанной земли.

Если у монастыря есть кому пахать — крестьяне, сами монахи с мотыгами да с плугами выйдут на работы, наемные люди — пусть земля остается за ними. Но если нет? За то короткое время пребывания в этой эпохе я уже успел выяснить: по всей матушке-Руси стоят сотни монастырей, вокруг которых земля просто тупо зарастает бурьяном. Простаивает. Но при этом пузатые церковники ни под каким видом не хотят отдавать её государству.

И мой предшественник знал об этом. Мало того, он даже собирал сведения в своих поездках, от губернаторов, вот… от Меншикова. Так что не мудрено было бы, если он прожил еще лет пять. Ряд монастырей точно лишились бы своих земель.

Я сжал кулак и глухо ударил костяшками по нарисованной карте. Отдадут. Никуда не денутся.

— Так что при помощи нового, казенного земельного фонда непременно сыщутся те пустующие десятины, которыми можно будет наделять отслуживших. Бумагу возьми, закончилась, еще писать станем, Андрей Петрович, — я снова мерил шагами кабинет, заложив руки за спину. — А что до того, что рекрут, дескать, от сохи отвыкнет и землю обрабатывать не сможет… Так насильно никто в поле гнать не станет. Токмо лишь по их желанию и воле. Чувствует в себе мужик силу, понимает, что руки помнят, как на земле работать — пусть работает. А государство ему на первых порах подсобит: наделит землей, даст корову со двора, сруб поставить поможет.

Я сыпал аргументами, но по факту — я не спорил с Бестужевым. Я словно бы вел диалог с самим собой. Это был классический мозговой штурм вслух, попытка нащупать слабые места, проговорить идею, чтобы понять: правильно ли я всё же поступаю, или такая реформа для этой дремучей системы преждевременна?

Червь сомнения точил изнутри. Почему раньше, в моей истории, подобного в России никто не делал? Почему никто из венценосцев не озаботился тем простым фактом, что государство может в лице бывших рекрутов получить невероятно серьезную, вооруженную и лояльную опору на местах? Они же обеспечат такое правильное, жесткое воспитание своих детей, что ни о каких пугачевщинах и революциях даже речи быть не сможет.

То есть были такие примеры, например, поляки усаживали на земли так называемых «осадников» — бывших офицеров.

К тому же, как мне казалось, человек, оттрубивший на суровой воинской службе пятнадцать лет, намертво привыкнет к армейской дисциплине, к порядку. Он вполне может стать организованным элементом в деревне. Одно это будет способствовать тому, что такой мужик не сопьется, не пойдет по миру с сумой. Он сможет постоять за себя перед любым зарвавшимся соседом и со временем превратится в крепкого, зажиточного хозяйственника — кулака в хорошем смысле этого слова.

Это ли не путь к освобождению от крепостничества? Да, такой себе, скажем, что есть шоссейная, но ты решил пройтись по болотам и лесам. Но главное, что на месте не стоишь, двигаешься.

— Посему, — я остановился у окна, — учредить в каждом полку обязательное обучение для старослужащих, коим до выхода в отставку год-два остается. Рассказывать и показывать, как правильно пахать землю по новым методам, как растить скотину, ну и прочие премудрости ведения крепкого хозяйства. Записал?

— Не можно, ваше величество, никак не можно, с вашего позволения… не гневитесь, — сказал Бестужев.

Я притянул свой палец ко рту в жесте. Чтобы он молчал. Было важно, чтобы именно я догадался почему нельзя такое осуществлять.

— Оттого, что Вотчинная коллегия в Москве? А сам Алексей Григорьевич Долгоруков, президент этой коллегии, там же, на службе? — спросил я.

И понял… Это клоака. Вот где навозная яма, которую разгрести, как считал Петр Великий, невозможно. Он принял закон о наследовании, который вызвал негодование у элит, но понял что еще один шаг в сторону ограничения дворян… Бунт? Потому и не переводил из Москвы единственную коллегию вне Петербурга, Вотчинную.

Но я не собирался забирать исконные земли у бывших бояр. Кстати… а ведь Долгоруков официально с титулом «боярин». А вот что присвоили незаконно…

Еще я не стал говорить Бестужеву — да и вообще пока никому в этом времени не озвучивал — одну глобальную, стратегическую мысль. Было у меня четкое понимание: если Россия в ближайшее время не добьется абсолютной победы на юге и не вырвет с корнем саму опасность со стороны Крымского ханства, ни о каком серьезном рывке в развитии империи можно и не мечтать.

Дикое поле, бескрайние черноземы, будущий Донбасс, залежи угля, металлы и очень много чего еще «вкусного», скрытого под землей — всё это должно быть нашим. Безоговорочно. Сюда и нужно селить боевитых крестьян, да и ружья оставлять им, что-т о вроде военных поселений делать, или казачьих станиц. Кстати, и противовес казачеству хороший.

Я снова, уже в который раз за этот час, подошел к столу и уставился на то место, где ранее стоял хрустальный графин с водой.

Я резко развернулся, сделал несколько быстрых шагов в сторону тяжелой дубовой двери, распахнул ее и высунулся в коридор, рявкнув:

— Дежурного офицера ко мне!

Через секунду передо мной вытянулся гвардейский майор Петр Салтыков.

— Воду пробовал кто? — спросил я.

— Отправили в крепость за смертником, ваше величество. Медику Блюментрост сказал, что вероятность имеется, что вода травленная. Или прикажете кому выпить? — поедая меня глазами спрашивал Салтыков.

Вот так решить судьбу человека, который продегустирует и с немалой вероятностью помрет? Нет, нельзя, даже мне.

— Майор, а кто сегодня отвечает за пробы моей еды и питья? — тихо, но с металлом в голосе спросил я.

— Никак нет, не могу знать, ваше императорское величество! — браво, поедая меня преданным взглядом, отчеканил он.

— Должен, Салтыков… Должен!

— С того, как вы перестали есть, прислугу кухонную прогнали, собирают сызнова, — снова браво, громко, чеканя каждое слово.

Вот только эта показная гвардейская лихость сейчас показалась мне до зубовного скрежета неуместной.

— Мне ответы точные нужны, майор, а не лихие заходы с выкатыванием глаз, — холодно