Он зачищал концы, искренне рассчитывая на то, что займет место рядом с государем, которое некогда принадлежало Меншикову.

Глава 14

Петербург. Зимний дворец.

29 января 1725 года.

Что бы я ни делал, как бы ни пытался сосредоточиться на мыслях, взгляд то и дело цеплялся за этот хрустальный графин с водой, который ранее стоял на краю стола. В мыслях по прозрачному пузатому стеклу по-прежнему сползала тяжелая капля конденсата.

Кому нужно меня травить я понимал. Тут хватает подозрений. Тот же Меншиков мог закладок оставить много. Иностранцы, опять же. Для них Петр, тот, который может обратить внимание на океанский флот и активно включиться в колониальную гонку, не нужен. Личные мотивы могут быть у многих.

Меня занимал вопрос скорее иного порядка: а как сделать так, чтобы не травили, не стреляли, чтобы служба охраны первого лица работала, а недруги убоялись действовать? И таких спецов, как я посмотрю, тут нет.

Тяжелые двери кабинета тихо закрылись. Остерман ушел, и я вызвал… Впрочем, какое к черту «вызвал» или «пригласил»? Я — император. Я повелеваю! По моему короткому приказу в кабинет неслышной тенью вошел Алексей Петрович Бестужев-Рюмин. Он тоже числился в моем секретариате.

Остерман на данный момент сильно важная для меня персона, чтобы только лишь использовать его, как писаря. Впрочем, Бестужев тоже мог бы стать важным и войти в мою команду. В иной реальности он же стал важным человеком в империи.

Я мерил кабинет шагами. Сапоги глухо стучали по дубовому паркету. Я надиктовывал Бестужеву костяк будущей военной реформы, намеренно делая долгие, звенящие паузы. В эти моменты тишины я не только просчитывал в уме, как новые жесткие правила лягут на проржавевшую государственную систему, но и цепко, исподтишка присматривался к реакции сидящего за столом человека.

Подойдет? Справиться? Мне позарез нужна была новая команда. Затевать очередной кровавый виток реформ в России со старыми, заплывшими жиром людьми было просто нелогично. Старые элиты предстояло безжалостно прижать к ногтю, пустить кровь, дабы новые выдвиженцы даже в мыслях не держали творить всякие бесчинства и воровать в товарных масштабах.

Ведь те реформы, что уже были осуществлены, проводились голодными волками, желавшими стать вровень, или выше, бояр. Стали… обросли барахлом, семьями, порочными удовольствиями, расслабились.

— … Рекруту по достижении срока службы в пятнадцать лет предоставить выход, — чеканил я, остановившись за спиной секретаря. — И полный переход в сословие однодворных владетелей. Пиши, Бестужев!

Гусиное перо заскрипело по бумаге, но на секунду запнулось. Я отчетливо увидел, как Алексей Петрович Бестужев болезненно поморщился. И это было показательно. Хитрый лис Остерман смог бы сразу что-нибудь возразить, облечь протест в словесные кружева. А вот молодой Бестужев-Рюмин — вряд ли.

Я прекрасно знал, что в будущем этот человек способен вымахать в одного из достойнейших канцлеров Российской империи. Да, смущала история из моего знания будущего: брал деньги у англичан, даже не стеснялся этого и сам признавался Елизавете Петровне в своих грешках. Но в целом он был исполнителен и умен. Он вполне мог стать тем, кто встанет плечом к плечу со мной на этой стройке. И в моей «работе над ошибками».

Ему было чуть за тридцать. Возраст самого расцвета для мужчины, но Бестужев совершенно не походил на тех мордатых, краснощеких, пропахших порохом, вином и конским потом птенцов моего гнезда, что привыкли рубить сплеча.

Худощавый, тонкокостный, с безупречной, почти кошачьей грацией в скупых движениях. Бледное, лишенное даже намека на загар лицо казалось вылепленным из дорогого саксонского воска. Тонкие, плотно сжатые, слегка брезгливые губы, длинный нос с аристократической горбинкой и высокий лоб, скрытый под безукоризненно завитым, напудренным по последней лондонской моде париком.

Он не мог быть саблей, которой рубят с плеча. Он способен, как я думаю, стать стилеттом. Тонким, смазанным ядом, который всаживают под ребро с вежливой улыбкой и изящным поклоном.

— Говори, Алексей Петрович. Что смутило тебя? — ровным тоном потребовал я.

Бестужев замер. Перо зависло над чернильницей.

— Не смею, ваше императорское величество… — осторожно начал он, не поднимая глаз.

— Говори, собака сутулая! — рявкнул я так, что голос зазвенел не просто металлом, а гулом всех металлических вещей, находящихся в помещении.

Эта фраза, этот звериный, агрессивный напор вырвались сами собой. Та самая петровская манера, которая нет-нет да и проскакивала у меня из-за странных отголосков памяти, въевшихся в подкорку сознания моего реципиента.

Алексей Петрович Бестужев-Рюмин физически смутился. Он резко сгорбился, втянул голову в плечи и стал казаться чуть ли не вдвое ниже. Он нервно поджал нижнюю губу и, кажется, даже надкусил ее до крови. Видимо, в моем присутствии этот человек не привык рассуждать и вести светские беседы. Но давление сработало.

— Государь… — Бестужев сглотнул, всё же решаясь поднять на меня напряженный взгляд. — А землю… где тем рекрутам давать прикажете? Да уже токмо за то, что слова «дать землю»…

Он нервно перебрал пальцами край листа. Я слушал, не перебивал. Да и сам догадывался, что земля, если покуситься на нее, то не простят никому, даже если я буду облажусь войсками.

Между тем, Бестужев продолжал:

— Да и как же это — отпускать рекрутов в однодворцы? Что ж смогут они сделать, когда от земли, от сохи уже оторванные? И пахать толком не смогут. А вот воевать, убивать — уж уметь будут отменно. Лихие люди на дорогах появятся, ваше величество…

Я хмыкнул, подойдя к столу, где был до этого злополучный графин, исполняясь жаждой. Вот налил бы с него воды сейчас. Хорошо, что отдал на проверку. И если… То Авдотья? Может Грета? Прокопович с Остерманом? Круг подозреваемых не так и велик.

Бестужев озвучил ровно то, что я и сам прекрасно понимал. Именно этот железобетонный аргумент мне выкатят старые бояре, если я начну спрашивать их мнения. Вооруженные, умеющие убивать мужики без куска хлеба — это прямая дорога к бунту.

Я поставил на место пустой стакан, выдохнул разочарованно, отмечая суховея во рту. Но к работе…

— Земли хватает. Никто покушаться на помещичье, если земли обрабатываются, не станет. Но на пустынные земли… — сказал я.

Если в начале двадцатого века в европейской части России возникнет катастрофическая ситуация с нехваткой пахотных земель, то сейчас подобного дефицита и в помине не наблюдалось. Тем более что я собирался создать огромный Земельный Фонд под своим непосредственным, ручным контролем.

Я подошел к большой карте империи, развернутой на специальном столе. Пётр Алексеевич, мой реципиент, конечно, сильно сузил права Русской православной церкви.