в папку, достал несколько листов и протянул мне.

— Вот расписание. Взвешивание, фото, интервью. После этого отдых. Никаких долгих прогулок, никакой тяжёлой еды. Хотя вы, уверен, это знаете лучше меня. Просто у меня много молодых парней на контракте, вот иногда и начинаю занудствовать. В шесть вечера машина заберёт вас из отеля. В семь вы уже должны быть в раздевалке. В восемь начало программы, ваш выход ближе к середине.

— А Мурер?

— Он уже в городе. Его люди тоже довольны интересом к бою.

— Ну тогда порядок!

— Ещё кое-что. Журналисты вас будут спрашивать про деньги. Не говорите «гонорар». У нас благотворительность. Говорите: благотворительный фонд, помощь молодёжному боксу, культурный обмен.

Ясень пень. Я бы и сам не ляпнул ничего такого.

— А если спросят, сколько мне лично причитается? — решил я потроллить промоутера.

— Улыбайтесь.

— Я не умею.

— Тогда молчите. Это тоже работает.

— Вот это легко, — кивнул я и решил больше не терзать дядьку подколками. Тем более он всё равно моего троллинга не понимал.

— И не называйте Мурера профессионалом, которого хотите проучить. Никаких «проучить». Никаких «сломать». Никаких «я покажу этим американцам».

Он что, меня за идиота держит? Но беседу поддерживаю. Раз дяде надо выговориться — пусть мелет.

— А что говорить?

— «Я уважаю противника». «Это показательный бой». «Главное — помощь детям.»

— Главное — не получить по зубам, — пробормотал я.

— Что?

— Дети, говорю, — действительно главное.

Фальсиньо довольно кивнул, будто самолично перевоспитал меня за пять минут.

— И ещё, господин Штыба. Когда будете рядом с Мурером, не делайте это ваше лицо.

— Какое?

— Которое вы сейчас сделали. Оно портит нам образ благородного русского боксёра, который помогает детям.

Вот оно мне надо — что-то с лицом специально делать? Тут уж родители Толика постарались. Ну и жизнь потом слегка доработала напильником.

— Это моё обычное лицо, — процедил я, начиная заводиться.

— Тогда сделайте немного другое.

— У меня одно. Другого нет!

— Ради детей…

— Лу, вы начинаете злоупотреблять детьми, — оскалился я.

— Для рекламы благотворительности много не бывает.

— В Советском Союзе за такую фразу вас бы отправили в райком. И правильно бы сделали.

Фальсиньо не понял, куда именно его отправили бы. Может, решил, что райком — это Сибирь, с медведями и вечной мерзлотой. Но докапываться прекратил.

Читаю расписание. Внимание цепляет один пункт.

— А это что? — тычу я пальцем в строчку текста.

Глава 18

Глава 18

— Фото обязательно…

— Но почему после боя? А если лица у нас будут уже не… — я задумался, как по-английски сказать «фотогеничные». — Не слишком красивые? И кто вообще будет на этих фотографиях?

— До боя вас тоже снимут. Потом сравните, — усмехнулся Фальсиньо. — И не переживайте: рядом будут достойные люди. Спонсоры, деловые партнёры… Поверьте, будь у меня побольше времени, я бы продал вашу тренировку, ваш ужин и, возможно, даже ваш послеобеденный сон.

Наконец мы приехали. Водитель остановился не у парадного входа, разумеется. Это зрители вечером пойдут как положено — через огни, афиши и музыку. Нас же подвезли к служебному входу «Мэдисон-сквер-гарден» со стороны Тридцать третьей улицы.

Здесь Нью-Йорк выглядел уже не праздничным, а по-будничному рабочим: серый бетон, грузовые ворота, суровая охрана.

— Тут? — уточнил я, выбираясь из машины.

— Тут, — кивнул Фальсиньо. — Арена наверху, вокзал внизу, вокруг люди, а где люди — там деньги. Добро пожаловать в Нью-Йорк, товарищ.

Последнее слово он произнёс по-русски. Почти правильно, только получилось что-то вроде «товариш».

— Спасибо, — поблагодарил я.

У входа стоял темнокожий охранник, рядом с ним — прилизанный парень со списком. Фальсиньо назвал свою фамилию, показал какие-то бумаги, и нас пропустили внутрь.

У меня документов даже не спросили. Видимо, пропуск у Фальсиньо был из разряда «предъявитель плюс один». А может, его здесь просто знали в лицо.

Дальше начались коридоры. Не те, которые зрителям показывают по телевизору, а настоящие: серые стены, трубы под потолком, грузовые тележки, какие-то ящики и двери с табличками. В таких местах я бывал не раз. Что в Союзе, что в Норвегии, Дании или Корее — служебная изнанка больших арен везде одинаковая.

— Сначала врач, — изложил план Фальсиньо. — Потом весы. После этого фотографии, ну и пресса.

Врач — это понятно. Я и сам собирался спросить про осмотр. Не то чтобы сильно переживал за собственное здоровье, но процедура есть процедура. В боксе без этого никак.

Доктор оказался пожилым, плотным мужчиной в белой рубашке, с уверенным видом человека, давно привыкшего решать, кому сегодня можно выходить на ринг, а кому нет. Рядом устроился ещё один тип — в хорошем костюме и явно не медик. Наверное, представитель комиссии или спортивный инспектор. Перед ним на столе были разложены какие-то бланки, ручки и несколько печатей.

— Mister Shtyba?

— Yes.

— Sit down, please.

Я сел. Фальсиньо встал рядом, изображая заботливого родственника, который опасается, что больной может ляпнуть что-нибудь лишнее.

Доктор измерил давление, послушал сердце и лёгкие, нащупал пульс на запястье. Потом посветил мне в глаза маленьким фонариком.

— Follow my finger.

Я послушно проследил взглядом за его пальцем.

— Any recent knockouts? Head injuries? Dizziness? Blackouts?

Спросил, были ли в последнее время нокауты, травмы головы, головокружения или потери сознания. Ну, это доктор обязан выяснить. Я, конечно, мог и соврать, но ответ фиксируется в бумагах.

Захотелось уточнить, что именно считать травмой головы. Например, Светка иной раз выносила мозг не хуже хорошего нокдауна, а совещание в ЦК вполне могло заменить полноценный нокаут. Но с врачами лучше не шутить. Знаю по опыту.

— Нет. Нокаутов у меня не было, голову нигде не травмировал, сознание не терял. Головокружений вообще у себя не помню.

Доктор профессионально осмотрел руки: костяшки, пальцы, запястья. Попросил сжать кулаки, разжать, поднять руки, наклониться и пройти несколько шагов. Потом ещё раз внимательно заглянул мне в глаза. Не халтурит — бдит! И то