охрану. Рудольф давился куском и бледнел.

Под столом я нащупала руку Гуннара.

— Указ, — шепнула я одними губами. — Он у графа. Нужно уничтожить. Тихо. Без пожара.

Он чуть кивнул.

Через минуту я почувствовала лёгкое тепло откуда-то со стороны графа. Тот вздрогнул, потянулся к груди, но я отвлекла его:

— Расскажите, граф, как вам живётся в такой глуши? Не скучно?

— Что? Ах, нет, что вы! — залепетал он. — Рудники — это... э-э... интересное место...

Он не заметил, как в его камзоле тихо тлел указ. Гуннар сжигал его изнутри — медленно, осторожно, по волоску. Без дыма. Без огня. Только тепло. Только пепел.

Когда мы вышли за ворота, указ у графа в камзоле был уже горсткой пепла.

— Хорошая работа, — шепнула я Гуннару.

— Я маг огня, — ответил он. — Могу сжечь и не разбудить.

Мы пошли по дороге. Отошли на полчаса, как за спиной послышался топот копыт.

Я схватила Торвальда за руку, и мы нырнули в кусты у обочины. Гуннар и Рудольф — за нами.

Мимо пронёсся отряд всадников. Их было пятеро. Впереди — высокий всадник с грамотой в руке. Он что-то кричал о королевском указе, об освобождении мага огня.

Мы переглянулись. И расхохотались. Тихо, в кустах, как дети.

— Пронесло, — выдохнул Рудольф. — Пронесло...

— Нет, — сказала я, поднимаясь. — Теперь всё только начинается. Но Гуннар с нами. А это главное.

И мы пошли в сторону тракта. Впереди была дорога домой. И длинная, долгая борьба. Но я знала: мы справимся. Потому что вода камень точит. А нас теперь четверо.

Глава 29.

Дорога до деревни заняла три дня.

Мы шли не спеша. Гуннар был слаб после рудников, и я настояла, чтобы мы останавливались чаще, чем обычно. Он не спорил — только хмурился и смотрел под ноги. Торвальд шёл впереди. Я — рядом с Гуннаром.

На ночлеге, когда мы сидели у костра, Гуннар подсел ко мне.

— Расскажи, — попросил он. — Что случилось?

И я рассказала. Всё. Как меня похитили. Как Рудольф объявил, что я выхожу замуж. Как меня вели к алтарю. Как я увидела Моргана — того самого старика из театра. Как меня затошнило. Как вода пришла. Как я затопила зал и сбежала. Как очнулась магом воды.

Гуннар слушал молча. Только скулы у него ходили ходуном.

— Морган, — сказал он, когда я закончила. — Я знал, что он опасен. Но не знал, что настолько.

— Это ещё не всё, — я достала из сумки письмо родителей. — Я нашла своих. Вернее... то, что от них осталось.

Он прочитал письмо при свете костра. Долго молчал. Потом отдал обратно.

— Мне жаль, — сказал он. — Правда. Они были сильными магами. И погибли из-за жадности.

— Из-за предательства, — поправила я. — И я не успокоюсь, пока виновные не ответят.

— Мы не успокоимся, — поправил он. — Мы теперь вместе.

Я слабо улыбнулась. Впервые за много дней.

В деревню мы пришли к вечеру третьего дня.

Озёрный Угол встретил нас запахом дыма, мокрой травы и озёрной воды. Знакомым, родным. Я вдохнула полной грудью и почувствовала, как отпускает что-то внутри. Дом. Я дома.

Игнат, увидев нас, всплеснул руками:

— Алевтина! Живая! А я уж молился, чтоб ты там не сгинула! А Рудольф твой третий день как на иголках. Всё про какую-то кочергу бормочет.

— Кочерга — это наша маленькая тайна, — усмехнулась я.

Гуннар и Торвальд осматривались. Они впервые были в деревне. Маги, которые всю жизнь прожили в городе, смотрели на колодец, на кур, на козу, на баню с таким видом, будто попали в другой мир.

— Это что? — спросил Гуннар, кивнув на баню.

— Это баня, — ответила я. — Сейчас пойдёте. С дороги.

— Зачем?

— Мыться. И париться. Поймёте.

Они не поняли. Но пошли.

Через час Торвальд выскочил из бани красный, распаренный, с круглыми глазами.

— Это... — выдохнул он. — Это как... как рождение заново!

— Я же говорила, — усмехнулась я. — Баня — великая вещь.

— Нам такую надо в городе! — загорелся он. — Мы бы туда всех магов водили! За деньги!

— Сначала — дела, — ответила я. — А баню потом.

Гуннар вышел из бани последним. Тоже красный, но какой-то растерянный. Он подошёл ко мне, замялся.

— Аля, — тихо сказал он. — А пошли в баню. Вместе.

— Вместе? — я подняла бровь.

— Мне же надо помочь помыться, — он смотрел куда-то в сторону, и уши у него горели. — Я после рудников... ну... не очень. И рука болит. Наручники натёрли.

Я посмотрела на него. Большой, сильный, смущённый, как мальчишка. И усталый. Очень усталый.

— Пошли, — сказала я. — Помогу.

Мы зашли в баню вдвоём. Я затопила печь, натаскала воды, развесила чистые полотенца. Гуннар сел на лавку и молчал. Я помогла ему снять рубаху. На плечах и запястьях — следы от наручников. Красные, сбитые, кое-где стёртые до крови.

— Сволочи, — тихо сказала я.

— Заживёт, — ответил он. — С тобой рядом — всё заживёт.

Я плеснула на камни. Пар поднялся к потолку, окутал нас тёплым облаком. Я взяла мочалку, намылила и осторожно провела по его спине. Он вздрогнул, но не от боли. Потом выдохнул и опустил голову.

— Хорошо, — прошептал он. — Как будто всё плохое смывается.

— Так и есть, — сказала я. — Баня смывает. И усталость, и страх. И даже тоску.

— А тоску по мне? — спросил он тихо.

— Тоску по тебе я оставлю, — ответила я. — Она мне дорога.

Он повернулся, взял мою руку, поднёс к губам. Поцеловал. Горячо. Бережно.

— Я боялся, что не увижу тебя, — сказал он. — Что сгнию в этих рудниках. И что Морган... что он сделает с тобой что-нибудь страшное.

— Морган меня не получил, — я покачала головой. — И не получит. Никогда.

— А я? — он посмотрел мне в глаза. — Я тебя получу?

Я улыбнулась.

— Ты меня уже получил. В тот день, когда подарил лошадку.

Он засмеялся — тихо, хрипло, но искренне. И притянул меня к себе. Мы сидели в пару, в тепле, и всё,