первым спросили о подкладке.

— После найденной тетради любой проверил бы скрытый шов.

— И потому что ваши старые сапоги оставили след у часовни.

Громов шагнул к ней.

— Александра.

Он впервые назвал её настоящим именем при посторонних. Сказал негромко, но предупреждение подействовало.

Савельев закрыл папку.

— Задержанную Ветрову подготовить к отправке в дивизионный Особый отдел. На рассвете. До этого содержать изолированно, никаких контактов с личным составом, кроме караула и фельдшера.

Надя смотрела на него с ужасом.

— Но вы сами знаете, что документ подбросили.

— Я знаю только, что он найден в её вещи.

— Вы отправите её сейчас, когда канал почти раскрыт?

— Приказ услышали.

Дроздов выдохнул, но выражение лица сохранил тяжёлым, будто никакой победы не произошло. Он подошёл к Савельеву.

— Крылову тоже задержать?

— Пока нет. Она останется под наблюдением и даст показания.

— Это ошибка.

— Решение принимаю я.

Громов всё это время молчал. Александра посмотрела на него.

— Скажите хоть что-нибудь.

Капитан встретил её взгляд.

— Документ нужно проверить.

— Вы верите, что я украла?

— Я не знаю.

Ответ оказался больнее обвинения.

— Очень удобно.

— Нет. Удобно было бы сказать, что верю вам вопреки бумаге, свидетелям и вашему прежнему исчезновению. Тогда я выглядел бы благородным человеком, а расследование стало бы ненужным.

— Значит, позволите отправить меня?

— Если калька действительно находилась у вас и появилась не сегодня, отправка правильна.

— А если появилась сегодня?

— Тогда это установят.

— Когда? После того как Дроздов уйдёт?

— Не делайте то же, что вчера. Не заменяйте отсутствующие доказательства уверенностью.

Александра отвернулась. Она понимала его слова и ненавидела именно за это. Громов не собирался становиться мужчиной, который поверит женщине только потому, что между ними возникло доверие. В условиях войны такая вера была не романтикой, а преступной глупостью.

Но понимать не означало не чувствовать предательства.

Караульный увёл Александру в прежнюю кладовую. Не в комнату с длинной лавкой, а туда, где она провела первый день. Детские рисунки всё ещё висели на стене. Дом с красной крышей, солнце и отец в фуражке, который обязательно вернётся. Лавка снова не позволяла вытянуть ноги.

Дверь заперли.

Через несколько минут снаружи послышался спор. Надя требовала войти. Караульный отказывался. Затем появился голос Савельева, и замок повернулся.

В комнату вошли Надя и оперуполномоченный. Дверь закрылась, но караул остался за ней.

— У вас пять минут, — сказал Савельев.

— Зачем? — спросила Александра. — Проститься перед этапом?

Он ничего не ответил.

Надя держала в руках кальку. Не оригинал, а, вероятно, тот же документ, возвращённый для проверки. Лицо девушки было напряжённым.

— Посмотри сюда, — сказала она, разворачивая бумагу на ящике.

— Я уже видела.

— Не на координаты. На исправления.

Она указала на строку возле маршрута одной из рот. Первоначальный номер был зачёркнут. Над ним стоял другой. Рядом время выхода исправлено с пятнадцати двадцати на шестнадцать десять.

— И что?

— Я передавала эту поправку.

Александра посмотрела внимательнее.

— Когда?

— Два дня назад. После того как немцы обстреляли дорогу. Громов изменил номер подразделения и время перехода. Я сама отнесла записку в оперативную канцелярию. Федин внёс исправление при мне.

Савельев стоял у двери, не перебивая.

Надя продолжила:

— До этого на всех схемах значилась вторая рота, выход в пятнадцать двадцать. Потом её заменили третьей, а время перенесли. Эта пометка появилась, когда ты уже четыре дня находилась под охраной.

Александра почувствовала, как напряжение внутри меняется. Не исчезает, а становится направленным.

— Значит, калька свежая.

— Да. Она не могла лежать у Лидии со времени исчезновения.

— Могла получить позже.

— Только от человека внутри штаба.

— Или украсть сегодня.

Надя ударила пальцем по другой линии.

— Но сегодня ты всё время была с нами. Перед выходом тебя обыскали. На позиции ты не оставалась одна. После возвращения халат отдали в сушилку. Документ положили туда в эти двадцать минут.

Савельев наконец подошёл.

— Проверили журнал исправлений, — сказал он. — Крылова права. Калька изготовлена или обновлена не раньше чем два дня назад. Использовать её как доказательство первоначальной передачи сведений невозможно.

— Значит, вы знали, когда приказали отправить меня в дивизию?

— Нет. Крылова заметила исправление уже после распоряжения.

Александра посмотрела на Надю.

— Сама?

Девушка вскинула подбородок.

— Я умею смотреть.

В этих трёх словах было всё, чему Александра пыталась её научить. Не только помнить ориентиры и расстояния. Замечать изменение, которое другим кажется частью общего рисунка. Немецкая приманка выдала себя отсутствием пара и нетронутым снегом. Подброшенная калька — исправлением, внесённым слишком поздно.

— Хорошо, — сказала Александра. — Очень хорошо.

Надя впервые за весь вечер позволила себе улыбнуться.

— Значит, отправку отменяют? — спросила она у Савельева.

— Нет.

Улыбка исчезла.

Александра посмотрела на оперуполномоченного.

— Почему?

— Потому что публично калька остаётся найденной у вас. Дроздов, писари, караул и остальные должны считать, что документ принят как прямое доказательство.

— Вы продолжите изображать моё этапирование.

— Да.

— Кто знает правду?

— Вы, Крылова, Громов, начальник штаба и я. Фельдшер получит только распоряжение признать вас способной к перевозке. Остальным сообщат, что на рассвете Ветрову отправляют в дивизионный Особый отдел.

Надя сложила руки на груди.

— А если Дроздов попытается убить её до отправки?

— Охрану усилили. Караульные сменены людьми, не связанными с оперативной канцелярией.

— Если сообщник среди них?

— Крылова, я не могу отвечать на каждое ваше «если» полным списком мер.

— Тогда не забирайте меня.

Савельев посмотрел на неё.

— Вы останетесь возле Ветровой до полуночи под предлогом дополнительного допроса. После этого вернётесь к связистам и будете вести себя так, словно считаете её виновной.

— Не буду.

— Будете.

— Почему я должна?

— Потому что человек, подбросивший кальку, должен поверить, что удар достиг цели. Если вы продолжите защищать Ветрову, он поймёт, что документ разоблачён.

Надя стиснула зубы.

— И что дальше?

Савельев опёрся ладонями о ящик.

— Дальше настоящий агент решит, что главная опасность устранена. Ветрову увозят. Проверка канцелярии якобы закончена. Особый отдел получил удобную виновную. У человека останется две разумные возможности.

— Завершить передачу, — сказала Александра. — Или уйти.

— Да. Если у него есть документы, которые нужно передать немцам, он попытается сделать это до возможного нового расследования. Если понимает, что канал всё равно раскрыт, попробует покинуть штаб.

— За Дроздовым продолжат наблюдать?

— За всеми четырьмя людьми из канцелярии.

— А если кальку подбросил не один из них?

— Тогда он тоже проявится, если связан с каналом.

Александра посмотрела на детский рисунок. Вчера она почти держала доказательство в руках. Сегодня его подменили другим, достаточно убедительным, чтобы снова превратить её в предательницу. Дроздов или другой источник действовал быстро. Значит, понял, что третий адрес был проверкой, или хотя бы почувствовал опасность после немецкого удара по пустому