все математически, запомнил день их встречи в галерее и вел отсчет, – после бокала вина и карамельных пирожных Ваня рассказал о детстве, о театре – как долго бился головой об лед, и теперь, когда она рядом, кажется, все возможно, и если бы одних лишь душевных сил хватало, если бы могла муза взломать чужие банковские счета и приумножить нули на его! Лариса расплакалась – сентиментальная дура! – и, найдя силы вновь говорить, попросила Ваню ни в чем себя не ограничивать: она поможет и с площадкой, и с костюмами, и с декорациями, и, как сможет, с первыми постановками – она-то знает, что такое жить одним творчеством, тонуть в Млечном Пути стремлений, кажущемся другим романтической глупостью…

Как далеко все это теперь.

– Я? И боюсь? Ты меня с кем-то путаешь.

– Заставила бы тебя снять штаны прямо здесь! – Она смеется, кладет полотенце на стиральную машину, думая, что Ваня будет мыть руки следом. – Да настроение сегодня другое. Какое-то, знаешь, такое… весеннее, романтическое, чистое!

– Я уже жалею, – ерничает Ваня, – что не купил букет лилий.

– Не настолько чистое. – Она берет сумку, оставленную в прихожей. Ваня хочет пойти следом, но Лариса останавливает: яркий маникюр – как запретные огни. – Подожди, я хочу раздеться и немного посидеть в тишине. Тяжелый день, голова трещит, давление, что ли… – У нее несколько раз дребезжит телефон, мигает фонарик, сообщая о новых сообщениях – агрессивно, до рези в глазах. – Ах, ладно. Потом. И кто это решил меня достать?

Она закрывается в комнате: гремят вешалки бездонного гардероба. Может, там живут ее советники-гремлины, и не один Ваня вынужден мириться с потусторонним: кто открыл запретный портал, решив поиграть в «Охотников за привидениями»? Скорее зовите настоящих, включайте сирену, расставляйте ловушки!

Ваня делает кофе. Ждет Ларису на кухне, обновляет чат с Мальвиной – так и не ответила. Ну и пусть! Завтра утром он отпустит все былое – полностью погрузится в своего «Пер Гюнта». Еще многое объяснять Оле и куда больше, видимо, самому себе.

Ларисы долго нет. Почему Ваня беспокоится? Почему молчание длиной в десять минут кажется роковым? Оставляет кофе – сделал всего глоток, больше не лезет, – идет к спальне. Стучит в закрытую дверь. Тишина.

– Ларис! – кричит. Еще два удара. – Все хорошо?

Молчание. По коже холодок. Что стряслось? Открывает дверь без спроса. Темно, шторы задернуты. Лариса сидит на кровати, смотрит в отражение большого зеркала на старинном советском трюмо – осталось от бабки, – держит в руке телефон с непогашенным экраном.

– Лариса. – Ваня делает шаг ей навстречу. – Все хорошо? Может… принести воды?

– Значит, старая курица и детская болтовня. – Это не голос вовсе, а холодный ветер, повторяющий подобия слов.

– Что? – К чему она говорит это? Еще шаг, два, три. Ваня садится рядом. – Ларис…

Она отдергивает руку. Поднимает на него глаза – заплаканные.

– Значит, гнилая дура, так?

О нет. Нет. Нет. Нет. Это ведь его слова. Откуда…

– Что ты такое говоришь?

– Я говорю? – всхлипывает она и тыкает ногтем в телефон.

Ваня слышит свой голос – нет, это шипит и кряхтит голос канализационного тролля, искаженный записью, ррр тошнит от ее детской болтовни, ррр на последнем издыхании ей улыбаюсь, ррр, какой я грозный страшный тролль, я говорю все, что на языке, и слова мои – прекрасны, в отличие от ваших цветов и картин, вашего пустого человеческого сострадания и жалости, ррр.

– Я-то думала, – сквозь слезы выдыхает Лариса, – что ты хотя бы не будешь таким мерзавцем! Ох, что вранье для тебя – такая игра, театр. А ты… поступаешь как обычный мужик! Зависший у телевизора в грязной майке! – Она встает с кровати и шаркает на кухню, Ваня хвостом тащится за ней. – Я-то думала – иначе посмотрю на мужчин! Пойму, что вы не все одинаковые, что хотя бы новое поколение другое; но нет, такое же! Ржавчина под латунной улыбкой! – Словно не замечая Вани, она достает серебристую ложку, рвет картонную коробочку из-под пирожного, после каждого слова снимает крем, ест. – Я-то думала, наконец-то смогу и развестись…

– Стой. – Удар камнем по голове. – Ты не в разводе? Но ты говорила…

– Ты тоже много что говорил, – снова включает троллий голос, ррр, ррр, ррр! – Объясни мне почему? Не трать времени, не говори для чего – и так все понятно, но что же сразу не сказал, что готов трахать и терпеть меня ради денег, почему… Нет, ты был не готов! Тебе было противно даже стоять рядом со мной, а ты притворялся… Просто скажи, как ты мог?..

На одно пирожное меньше. Порвана коробочка второго.

– Лариса, подожди, это не то, что ты подумала, кто-то разыграл тебя! – Он забывает слова, а чем еще отбиваться от чудовищ? Как иначе хитрить? – Я просто…

– Разыграл?! Твоя Мальвина – разыграла?! Нет! Ей я верю больше, чем тебе!

Нет, нет, нет. Как такое…

– И почему же я была такой дурой? – Еще ложка пирожного исчезает во рту. – Ты… ты… ты свинья, Ваня! Ладно был бы простым альфонсом и попутно развлекался бы с молоденькими для души! Но ты настоящая свинья – такой жестокий! Мог бы не врать хоть в чем-то! Ваня, какие жестокие игры, Ваня…

Наконец-то она прозрела, признала себя романтичной дурой, ребенком в тучном женском теле, ребенком с деньгами и без внятной цели в жизни, только с облаками, белыми лошадками. Но как же не вовремя! И Мальвина… Мальвина.

– Лариса, прошу. – Ваня падает на колени. Пытается не выдавать паники. Тянется к ней, чувствуя, как дрожат плечи. – Просто послушай…

– Нет, встань! Мне тошно. Хватит этих глупостей. – Ложка падает из ее руки, она ревет, и голос меняется, насыщается силой – уже никакая не Незнакомка, а буря, плюющаяся громом. – Хватит, Ваня. Хватит! Уходи. Забудь меня. Так будет лучше. Лучше нам всем…

– Лариса, я…

– Уходи. У-хо-ди.

И тогда Ваня вскакивает – сам не знает, где находит силы. Хватает пустую коробку из-под пирожного, кидает о стену.

– Ну и по хуй! – Дышит тяжело, глубоко, ноздри – уверен – по-бычьи раздуваются. – Похер на тебя! Справлюсь без такой суки! Думаешь, без тебя я ничего не смогу, да?! – Он вцепляется в край кухонного гарнитура. Мутит. Боится упасть. – Думаешь, обломаюсь?! Думаешь, все засмеют меня?! Да хер там плавал!

Поняв, что ответа не будет, Ваня хватает со стола свой телефон. В три шага добирается до коридора, ударяет кулаком в дверь. Рычит. Шла бы она в пизду. Дура, мразота…

Агрессивно шнуруя кроссовки, Ваня в последний раз замирает, смотрит на Ларису, но она больше