За крепким утренним чаем заказывает пирожные, планирует забрать после репетиции – впервые без Мальвины, нет, к чему эти мысли, опять скручивает живот, прочь, боль, вернись под ребра, грызи и кусай там. Лариса обожает сладкое; как-то, на их вторую или третью встречу, когда Ване еще хотелось ополаскивать рот зеленым зубным бальзамом после каждого поцелуя, она призналась, что сидела на десятках диет: от такой-то фотозвезды и такого-то доктора, от такого-то профессора и такой-то спортсменки, от такой-то телеведущей и такого-то артиста. Все бесполезно – на сладкое подсела с детства, когда родители заказывали посыпанное шоколадом крем-брюле в вазочках, еще и с шариками мороженого, – так набивала рот, что зубы от холода болели; хуже, чем прилипнуть языком к столбу на морозе, но так вку-у-усно! И, призналась она Ване, с тех пор сладкое не раз спасало ее: объедалась им в самые тяжелые минуты, особенно много – до похода к дерматологу – съела после расставания с мужем, когда, оглянувшись на десять лет брака, поняла, что никакая она не Незнакомка-Муза, а обычная женщина, пусть и начитанная, пусть кем-то и желанная: такая же, как ее старые подруги, ее мастера маникюра, ее парикмахерша, случайные кассирши, девчонки на электросамокатах, бариста. И Ваня запомнил – помогало и спасало, когда она не могла ни говорить, ни соприкасаться телами, – настроение падало само собой, накрывала творческая меланхолия, – а ему нужно было решить вопросы, поговорить, попросить денег, в конце концов. Тогда чизкейки, фруктовый мусс и корзиночки с кремом тут же оказывались на столе.

Перед репетицией Ваня просит всех собраться у сцены – никто даже не опоздал – и, вскочив на нее в отглаженном утром пиджаке, делает объявление.

– Не очень-то хорошие новости, народ! Важные изменения в постановке! К сожалению, из-за некоторых… творческих разногласий Мальвина не сможет участвовать в спектакле. Но ее заменит наша прекрасная костюмер, которая может показать себе не менее прекрасной актрисой, – Оля! Ваши аплодисменты. Давайте-давайте!

Аплодируют сухо. Оля краснеет, зачем-то делает книксен.

Нет, не тот спектакль!

– Ну а теперь давайте, за работу! Времени у нас не так много, скоро будем анонсировать везде премьеру. Каково, а?! – Ваня хлопает в ладоши, по-бендеровски улыбается.

Актеры убегают за кулисы, кто-то – им выходить еще не скоро – спешит за кофе остальным: рафы, капучино на безлактозном, матча, фильтры с миндальным молоком…

– Творческие разногласия? – Только их старая Осе с заплывшим глазом в недоумении, шепчет Ване на ухо: – Не думала, что у вас с Мальвинушкой они могут быть…

– Вот так вот, – отвечает он быстро, бросает слова, как хлеб воробьям. – Всякое случается. Пойдемте репетировать. Время не ждет.

– Вы только не ссорьтесь с ней, – вздыхает она. – А то глупо ж это. Мы на вас двоих молимся.

Ну и молитесь – что толку в молитвах?

Оля, конечно, все знала от отца заранее. Готовилась, учила текст всю ночь. Играет не так ужасно, как могла бы, но все равно – из рук вон плохо: сбивается, путает акценты, совсем не взаимодействует с кудрявым Пером, текст читает слишком пафосно, видно, что просто заучила. Зато на лице – такое неподдельное счастье от игры… вот именно от игры – она играет, не живет, а нужно наоборот. Ваня держит лицо. Смотрит, старается не прерывать никого – лучше обговорят все в конце, – держится до перерыва и, только когда Оля исчезает в гримерке, вытирает вспотевший лоб цветным платком, ударяет себя по щекам и слышит от задержавшегося на сцене кудрявого Пера: «Вот именно!» В голосе – осуждение. Почему думает, что все из-за него, Вани? Это ведь не он, а король троллей – как сопротивляться, когда обещают полцарства в придачу?

Оля выныривает из гримерки умывшаяся – лицо мокрое, не вытиралась, – и кидается Ване на шею; не замечает, как он холоден – с трудом отвечает на поцелуй и вовсе не отвечает на объятия, даже не кладет руку на талию. С детским восторгом – будто они готовят утренник в саду – Оля щебечет:

– Ну-как-ну-как?!

Что ответить? Сказать правду, чтобы в следующий раз она больше старалась? Соврать, чтобы ее папочка услышал подслащенный пересказ и стал еще благосклоннее? Или пройти где-то между – вот он, путь мудреца?

– Ну как тебе сказать… Вообще отлично! Но кое-что надо подтянуть. Готова?

– Хочешь сказать, – Оля хихикает, – что мне придется остаться после репетиции?

Шутит. Конечно, ей очень даже до шуток. Только ему не до них.

– Хочу сказать примерно это, да. И…

Она не дает договорить: несколько быстрых поцелуев – губы обжигающие или у Вани жар?

– Спасибо-спасибо-спасибо, – снова щебечет. – Спасибо, что сделал мне такой подарок! – Она откидывается на спинку кресла первого ряда, вытягивает ноги. – Я только хотела спросить… как там Мальвина? Ну, вы с ней ведь об этом договорились?

– А тебе-то какая разница? – кажется, сказал слишком грубо. Надо подсластить. – В смысле, не беспокойся. Можно сказать, договорились.

– Тогда хо-ро-шооо! – Она вновь вешается Ване на шею. Не хочется. Ни нежностей, ни секса – ничего. Не до этого. – Это было так чудесно, представить не можешь! Как я рада! И как папочка будет рад!

– Прелестно, – фыркает Ваня. – Оль, давай потом поговорим? Голова болит, настроиться надо, нам еще кучу всего прогонять и дорабатывать, а потом еще думать об остальном, не представляешь, как я боюсь пустого зала, не представляешь…

– Ну, по этому поводу голова будет болеть у других.

Чужой голос. Ваня оборачивается. Седой мужчина в строгом костюме – вылитый Джулиан Ричингс, неужто сама смерть воскресла! – снимает серую шляпу в знак приветствия. Берет ее под мышку – во второй руке кожаный портфель, какая старь, – и изучает взглядом зал:

– Миленько, очень даже миленько. Олечка, здравствуй, а можем поговорить с Иваном наедине? Всякие важные вопросы.

– Да, дядь Сем, конечно. – Оля быстро чмокает Ваню в щеку и убегает за кулисы.

– Скажи остальным, – окликает ее Ваня, – что минут на десять задержимся.

– На пятнадцать, – поправляет незнакомец. Когда Оля, кивнув, исчезает, протягивает Ване руку. – Помню ее еще девчонкой, как чужие дети быстро растут, простите мою банальность! Семен Сергеевич, очень приятно.

– Иван. – После рукопожатия по запястью пробегает холодок. – А вы?..

– Ну как же, вы не догадались? Я оттуда, – тыкает пальцем в потолок. – В смысле, от Олиного отца. – Он щелкает замочками кожаного портфеля, вытаскивает какие-то папки, извлекает из них бумаги. – Я, можно сказать, его секретарь по особым делам. А так вообще пиарщик. Промоутер от Бога, я не хвалюсь, меня правда так называют! Понимаете?

– Вполне себе, – улыбается Ваня. Отчего так не по себе