свет из коридора резал его фигуру пополам. На нем была та же рубашка, что утром, и запах полыни на воротнике стал слабее, но не ушел. Он смотрел на мою руку, ту, что лежала на банке.

Он молчал, и я не торопила его. У меня было полно работы. Мне нужно было заварить пустырник для Лучика, перебрать сушеную мяту, и проверить, не протек ли отвар в дальнем углу. Я налила воду в медный чайник, подвесила его над жаровней и поставила рядом банку с подписью Лучик.

У нее на груди, сказал он наконец. Куколка.

Это она мне дала, ответила я. Чтобы я помнила.

Он вошел. Он сел на табурет у стены, и в лечебной стало тесно. Его колени заняли половину прохода, и я протиснулась мимо, чтобы достать с полки мяту. Я положила ему на колени перевязанную тесьмой тетрадь.

Читай, сказала я. Третья сверху. Она для тебя.

Он не взял. Он только положил ладонь поверх тетради, и пальцы у него были холодные, я это почувствовала даже через тесьму.

Я не могу, сказал он тихо. Я пытался. Я открыл первую страницу и закрыл.

Тогда я открою, сказала я. Я взяла тетрадь, положила на стол и перелистнула. Запись была там, где я остановилась. У нее руки те же, что у меня, и она их не отдаст, пока не поверит.

Твой альфа-голос сейчас не сработает, сказала я. Я перевернула страницу. Лина писала, что Лучик не спит три ночи. Что Мира считает ступеньки, когда нервничает. Что она сама не может войти в обрядовую, потому что там советуют, а не лечат.

Он смотрел на мои руки, и я заметила, что его большой палец медленно постукивает по колену. Раз, два, раз, два. Как метроном.

Ты отдашь мне ключ, сказал он. От лечебной.

Нет, ответила я. Я держала его в руке весь день, и он теплый. Он не твой. Он мой. Лина так захотела.

Он поднял голову, и я впервые увидела, что у него дрогнуло веко. Не поле. Веко. Мелкая, человеческая дрожь, на которую он не мог повлиять приказом.

Хорошо, сказал он. Оставь.

В этот момент с лестницы донесся голос Доры. Дора не кричала, но ее голос всегда звучал так, будто она ругает кого-то очень осторожно. Ирма Вольская спускалась вниз, и я услышала, как каблуки стучат по ступеням, ровно, с паузой. Она хотела, чтобы я услышала.

Я пошла к двери. Я не отступила, потому что лечебная была моя, и я не собиралась уступать ее чужой руке. На пороге я остановилась, и Ирма увидела меня первой. Она замедлила шаг, и ее глаза сузились.

Марек вышел из-за моей спины. Он встал рядом, и я почувствовала, как его защитное поле качнулось, как занавеска на сквозняке. Ирма это тоже почувствовала. Она посмотрела на его лицо, потом на мои руки, потом на ключ у меня в кулаке. Ключ я не спрятала. Я держала его открыто, потому что мне нечего было прятать.

Та, которая должна стать мамой, сказала Ирма, не глядя на меня, ты знаешь, что твой отец устал.

Я знаю, ответил Марек. Я сам ему об этом скажу.

Ирма повернула голову и впервые посмотрела на меня прямо. Не сквозь. На меня. В ее взгляде было что-то, что я уже видела утром, на крыльце, у Доры. Спокойное, взрослое, очень уверенное в том, что я уйду.

Мама, сказала Мира сверху. Мы не хотим новую маму. Мы хотим ту, которая варит кашу с маком.

Она стояла на верхней ступеньке лестницы, и в одной руке у нее была кукла, а в другой моя тетрадь с записями про травы. Лучик стоял за ней, держась за ее рубашку, и молчал.

Ирма посмотрела на Миру, и я увидела, как у нее дрогнула щека. Это было мелко, почти незаметно, но Дора, стоявшая у стены, это заметила. Дора качнула головой, раз, другой, как будто говорила себе нет.

Я не уступлю, сказала Ирма. Ни кухню, ни лечебную, ни детей.

Их мать ушла, сказала я. Их отец здесь. Их няня здесь. Их бабушка здесь. Вам в этой кухне не нужно.

Марек сделал шаг вперед. Я не видела его лица, но я услышала, как он рвано выдохнул, и его ладонь, холодная, с заусенцем на указательном пальце, легла мне на локоть. Не на запястье. На локоть. Выше кожи с руной, но не на нее.

Я не уступлю, сказал он. И его голос был ровный, без рыка, но я впервые услышала, как он звучит, когда поле держит.

Его ладонь лежала на моем локте, и я не отстранилась. Не потому что хотела, а потому что в доме стояла Ирма и каждое мое движение сейчас читалось как текст. Пальцы у него были холодные, с тем самым заусенцем, и я чувствовала, как под рубашкой у меня по коже ползет мелкий, неприятный зуд. Так пахнет его поле, когда он его не командует. Так пахнет чужое внимание, которое меня не спрашивало.

Я убрала его руку. Не скинула, не оттолкнула. Просто сняла ладонь с локтя, как снимают мокрую тряпку с посуды, которую жалко выбросить. Он отступил на полшага, и я услышала, как у него хрустнуло колено. Старая рана, зима, камень под полом.

У Ирмы дрогнула щека. Второй раз за минуту. Это я тоже запомнила.

Я не буду с тобой ссориться у лестницы, сказала я. Не сейчас. Я не хочу, чтобы дети слышали, как взрослые дерутся за их кухню.

Я не дерусь, ответила Ирма. Я говорю. У круга есть право голоса в доме, где растят альфийских волчат.

Тогда говори при детях, сказала я. Только медленно. И сначала скажи им, что ты не их мать и не будешь ею, даже если тебя привезут в родовом платье.

Она отступила. Не испугалась, нет. Просто поняла, что я не уйду в спальню и не заплачу. Я стояла у двери лечебной, ключ был у меня в кулаке, и я чувствовала, как у меня горят уши. Это от злости. Это не стыд. Я это знаю точно, потому что стыд у меня пахнет иначе, дольше и тухлее.

Марек смотрел на меня. Я не поднимала глаз, но я знала, как он смотрит, я уже выучила. Нижняя челюсть, линия скулы, то место, где у мужчин кончается терпение и начинается поле. Я подняла голову и поймала его взгляд на моих пальцах. На ключе. Он смотрел не на