думая, что госпожа сошла с ума от горя, к Люсили возвратилась непреодолимая потребность действия. Она рвалась к Камиллу, без которого не хотела жить, как тигрица к похищенному детёнышу, и готова была любой ценой рассчитаться с теми, кто посмел забрать у неё мужа. Днём и ночью, неряшливо одетая, Люсиль металась по городу, по разным учреждениям или стояла, как загипнотизированная, в Люксембургском саду, против тюрьмы, где находился Демулен. Иногда на улице она вдруг разражалась бранью и угрозами по адресу правительства, вызывая пугливые, сострадательные взгляды прохожих. Желая разделить заключение Камилла, Люсиль стремилась быть арестованной. «Почему я на свободе? Думают ли люди, что я не осмелюсь поднять свой голос лишь потому, что я женщина? Рассчитывали ли они на моё молчание?» — говорила она.

Бросаясь от одного средства освобождения Камилла к другому, она пробует написать, напоминая о былой дружбе, Робеспьеру, которого считает наиболее влиятельным человеком в Париже. В её письме к нему перемешаны мольбы и обвинения.

«Камилл видел, как зарождалось твоё честолюбие, — пишет Люсиль, — он предчувствовал тот путь, которым ты пойдешь, но он помнил вашу старую дружбу и, далёкий как от чёрствости твоего Сен-Жюста, так и от твоей низкой зависти, он отбросил мысль поднять обвинение против своего школьного друга».

Робеспьер не ответил на письмо Люсили, и его молчание она поняла как приговор. Отчаянье придаёт ей отвагу и толкает на безрассудные поступки. В бессонные ночи в её воспаленной голове зарождаются невыполнимые проекты: то она хочет стать во главе восстания, которое освободит Камилла, то вдруг ей кажется возможным подкупить тюремщиков и устроить узнику побег.

Истерические стенания Камилла в его последних письмах к жене звучат в ушах Люсили как призыв к мести, они разъедают её мозг. В одном из них Камилл пишет, как бы упиваясь своими муками:

«…О моя дорогая Люсиль! Моя горячо любимая. Я невинен, но часто чувствую себя слабым как супруг, отец и как сын. Если бы ещё Питт или Кобург так жестоко обращались со мной, но не мои же коллеги: не Робеспьер, подписавший ордер на мой арест, не республика после всего того, что я сделал для неё. Вот награда за все мои добродетели и жертвы… — пишет Демулен, забывая о своих роковых ошибках и готовности ослабить силы революции пропагандой реакционных и вредных идей. Ничто не могло спасти его, когда он попытался задержать поднимавшийся всё выше и выше революционный вал. — Я только что вернулся с допроса у комиссаров правительства, — продолжает он. — Меня спросили, не находился ли я в заговоре против республики. Какая чепуха! Неужели можно так позорить республиканца чистейшей воды. Теперь я вижу, какая участь ждёт меня. Прощай… Прости меня, моя возлюбленная, настоящую свою жизнь я потерял в ту минуту, когда нас разлучили, прости мне, что теперь я живу своими воспоминаниями. Я должен был бы постараться, чтобы ты забыла о них. Моя Люсиль, мой добрый Лулу. Живи для Горация, рассказывай ему обо мне. Ты скажешь ему то, чего он от меня не сможет услышать, что я его очень любил.

Несмотря на то, что я иду на казнь, я верю, что есть бог. Моя кровь искупит мои ошибки, слабости человечества, а то, что было во мне хорошего — мои добродетели, моя любовь к свободе, — будет вознаграждено богом. Я увижусь с тобой, Люсиль. Разве при моей чувствительности смерть, которая освободит меня от зрелища стольких преступлений, такое уж большое несчастье? Будь здорова, моя жизнь, моя душа, моё блаженство на земле… Я вижу, как бежит от меня берег жизни. Я вижу ещё Люсиль, Я вижу её, мою горячо любимую. Моя Люсиль, мои связанные руки обнимают тебя, и голова моя, уже оторвавшаяся от туловища, глядит всё ещё своими умирающими глазами на тебя».

Накануне казни дантонистов Люсиль видели перешёптывающейся со сторожем Люксембургской тюрьмы. Сен-Жюст в Комитете общественного спасения сообщил, что обезумевшая и разъярённая против патриотов жена Демулена пытается организовать мятеж в тюрьмах, что её главным сообщником является генерал Диллон, гнусный изменник, заключенный в Люксембургской тюрьме.

Пятого апреля, в полдень, на опустевшей площади возле гильотины стояла телега, на которую, разговаривая о погоде, урожае, детях, палач и его помощники складывали тела только что умерших дантонистов. Головы казнённых рослый мускулистый Сансон, любовно вынимая из корзины, подолгу рассматривал, прежде чем бросить на груду туловищ, сваленных раньше. Мёртвый Камилл с открытыми, выпученными глазами не понравился Сансону, брезгливо вспомнившему, как только что дрожал и боялся Демулен гильотины.

Люсиль пошла в тюрьму, словно на зов Камилла, спокойно и радостно. Мистическая вера в бога сулила ей ветречу с Камиллом, и смерть становилась желанной. После короткого допроса вдова Демулен была осуждена на смерть.

Хладнокровно выслушав приговор, Люсиль сказала: «Итак, я скоро буду опять иметь счастье видеть своего Камилла».

Из тюрьмы она написала матери прощальную записку: «Доброй ночи, моя милая мама, слеза падает из моих глаз: она для тебя. Я усну покоем невинности».

Разодевшись для казни, как для желанного свидания, Люсиль Демулен спустилась к воротам тюрьмы, где приговорённых ждала тележка палача. Её белую вуаль, наброшенную поверх волос, как когда-то во время венчания в Сен-Сюльпис, то развевал, то пригибал к земле весенний ветер. В «тележке смерти» Люсиль увидала бывшего прокурора Коммуны Шометта и госпожу Эбер, которых, как и её, везли на гильотину.

Елизавета Леба

Сколько их, погибших, сломленных в борьбе, не отмеченных историей, незаметных женщин. Матери, дочери, соратницы — их много, захваченных Великой французской революцией, и подчас, в моменты испытаний, проверки они подлинно героичны.

Столяр Морис Дюпле в годы революционных потрясений жил на улице Сент-Онорэ, в деревянном домике, вход в который был только через ворота со двора. Он нанял дом у монастыря «Зачатия», расположенного рядом, на той же улице Сент-Онорэ. К радости якобинца-столяра, во время революции вследствие конфискации церковных имуществ вся недвижимость монастыря вместе с домом, занятым семьёй Дюпле, стала собственностью нации. Кроме одноэтажного узкого корпуса с окнами на улицу, во дворе столяра находились ещё два флигеля, в одном из которых жил с 17 июля 1791 года Робеспьер. Он занимал одну комнату, необычайно скромно обставленную, всегда тщательно прибранную.

Благодаря большому мастерству и предприимчивости столяр Дюпле задолго до революции достиг сравнительного благосостояния; в его дворе под навесом, где непрерывно кипела работа, создавались пузатые шкафы, столики на рахитичных ножках, похожие на катафалк кровати.

После революции заказы на тяжеловесную, оживлённую деревянным кружевом мебель — украшение дворцов