На него смотрели, как на Высшего Духа. Она же была для них всего лишь неотъемлемой частью их жизни. Такой же, скажем, как слуги или окружавшая их роскошь, или все, что у них было.

Сколько времени они проводили вместе? Если она не шла с ними и с гуверенером на прогулку, или не приходила пожелать доброй ночи, когда их укладывала няня, они могли увидеться несколько раз за неделю. В обществе так было принято, тем более что воспитывать сыновей всегда должен был отец. Вот родись у них с Богданом девочка… Сейчас Анна даже думать не хотела, что бы ее ждало.

Женщина в Лазовии от рождения бесправна, будь она хоть трижды бестиари! Потому что мужчинам прощается все, и любовницы, и внебрачные дети, и проведенные с другими ночи, которым нет числа. Стоит же женщине бросить один неосторожный взгляд, ее заклеймят словами, которые в обществе произносить не принято, и никто с ней никогда больше не заговорит, не посмотрит на нее как на равную, а при встрече будут переходить на другую сторону улицы.

Удачи этой Алине.

Удачи Богдану с ней!

Поймав себя на злорадстве, Анна приложила руки к груди и зашептала молитву, беззвучно, одними губами. Нельзя было поддаваться таким чувствам, особенно после совершенного выбора. Нельзя было уходить в обитель Высшего с такими мыслями, полными злобы и ненависти.

Молитва не помогала.

Казалось, сейчас ничто помочь не могло, и Анна, судорожно вздохнув, широко распахнула глаза. Чтобы наткнуться на взгляд Евгения: тяжелый, мрачный, тревожный.

Изначально Богдан не хотел ее отпускать тем же днем, и дело шло к ссоре, какой Талминбургский дворец не видывал.

– Одумаешься, но будет поздно, – раздувая ноздри, сообщил супруг. – Только сыновьям встряску устроишь и дашь сплетницам возможность почесать языки.

– Я? Я дам сплетникам возможность?! – Никогда не повышавшая голос Анна, сейчас почти на него кричала. – Ты не смеешь мне указывать! После всего, что было! После того, как ты проводил ночи с этой девицей, после твоей лжи!

– Я никогда не лгал тебе, Анна!

– Даже когда привез ее во дворец и назвал шпионкой?! – Голос сорвался, из глаз брызнули слезы. – Ну да, разумеется, ты просто представлял правду в выгодном для тебя свете, как это на тебя похоже, ты же политик! Тогда как эта…

– Подумай, перед тем как ее оскорбить. – Богдан сдвинул брови, а Анна задохнулась от боли, пронзившей ее грудь, слово хтианами.

Потому что муж защищал ее! Ее, эту женщину, утратившую честь и достоинство, делающую все, чтобы выслужиться перед Михаилом, и Богдан прекрасно это знал! Каким же надо было быть слепым, чтобы сейчас ей верить! Правду говорила Марика, у этой Алины темная сила, которой она мужчин привораживает. Темная сила и ангельская внешность, способная свести с ума любого, самое опасное сочетание!

Опасные слова уже были готовы сорваться с губ, когда в кабинет постучал Евгений. Богдан так сверкнул на него глазами, словно хотел ударить, но тот не остановился.

– Позволите украсть вашего мужа на пару минут, бестиари Велимирская? – спросил он, поклонившись ей.

«Да хоть навсегда забирай!» – чуть было не выдохнула Анна, но сдержалась. Опрометью выбежала из кабинета, оставив его позади: его, Богдана, все, что мешало жить, двигаться и дышать. Если бы еще можно было вытащить разрастающийся в груди камень, который грозил окончательно раздавить сердце!

Анна влетела к себе в покои, запретила ее беспокоить, бросилась на постель и разрыдалась. А спустя полчаса к ней вошел Богдан, чтобы сообщить, что отпускает ее. Неизвестно, что ему наговорил Евгений, но супруг и правда ее отпустил. Разрешил собрать все самое необходимое, а остальное в монастыре и не нужно.

Это в мирской жизни имеют значения шелка и украшения, а за высокими каменными стенами, где утро начинается с молитвы, покаяния и работы, все равны.

И все же… все же, Евгения, пожалуй, стоило бы поблагодарить. Зная горячий нрав Богдана, вряд ли это совпадение, что она стала свободна именно после его визита.

– Спасибо, – произнесла она.

– За что, бестиари Велимирская? – Его голос звучал глухо.

Странным образом он показался Анне ее товарищем по несчастью. Хотя с чего бы Евгению переживать, что ее во дворце не станет, что ее не станет в большом мире навсегда? Казалось бы, не с чего, но она чувствовала, что ему не все равно. Чувствовала на том самом невидимом уровне, который принято называть тонким, поэтому сейчас и ответила:

– За сочувствие. За неравнодушие. За то, что я сейчас на полпути к Благоверскому монастырю.

– Была бы моя воля, вы бы к этому монастырю не приблизились, – резко ответил Евгений, и Анна, уже собиравшаяся продолжать, осеклась.

Она привыкла воспринимать сопровождающих мужа, как ту самую неотъемлемую часть жизни, как нечто обыденное, вошедшее в ее жизнь вместе с Богданом. Сейчас же перед ней сидел разгневанный привлекательный мужчина, она вдруг с ужасом осознала, что впервые подумала о нем так. Не как о лучшем друге и сопровождающем супруга. В серых глазах мелькали всполохи Бездны, делая их какими-то пугающе… притягательными.

Но куда больше Анна испугалась не их, а себя. Своих мыслей, своих чувств, когда ее взгляд оторвался от его и дернулся с волевого подбородка вниз, на кадык и широкие плечи.

– Что же, – сухо произнесла она, – в таком случае простите, что сочла вас обязанной своей свободе.

И резко отвернулась.

Так же резко магическая карета, рассекающая вечернюю тьму, дернулась и остановилась. Евгений сдавил артефакт управления в руке с такой силой, что они рисковали остаться здесь без возможности двинуться что вперед, что назад.

– Какая же это свобода? – хрипло поинтересовался он.

Одним движением поднимаясь и нависая над ней.

От этой близости закружилась голова, а перед глазами все поплыло. Никогда, ни с одним мужчиной, кроме Богдана, Анна не позволяла себе никаких вольностей. Хотя в случае Богдана «вольности» звучало смешно. У них даже в спальне все было строго и по регламенту, удовольствие было коротким, отрывистым, резким.

Нельзя о таком думать, глядя Евгению в глаза!

Она замерла в ужасе, губы отказывались шевелиться, а дыхание почему-то сбилось.

– Свобода оказаться за каменными стенами? Спрятаться ото всех и ото всего, поддавшись своей боли? Убежать от того, что все равно будет вас преследовать, за сколько бы монастырских решеток вы себя не посадили? Каким образом вы хотите прийти к Высшему Духу, если в вас своего не останется?!

Говоря это, он приблизился к ней настолько, что немаленькое пространство кареты сузилось до тончайшей полоски между их телами. За спиной неожиданно оказалась слишком плотная, хоть и обитая