– Хо… рошо, – снова икнула Снежана.

Я же впервые в своей жизни поняла, что не представляю, что ей говорить.

Глава 21

Алина

Мне легко было врать тем, кого я ненавидела. Легко было врать людям и бестиарам, которые смотрели на меня свысока, но Снежане я солгала всего лишь один раз. Когда назвала Михаила ее отцом, и как теперь это исправить, я не представляла. Поэтому возилась с пеной, поэтому принесла плавающие игрушки, все, что угодно, только чтобы не говорить. Если честно, у меня словно губы склеивались, когда я представляла, как рассказываю Снежане правду. В груди вставал ком, горло сжималось. Кто бы мог подумать, что правда – это так сложно.

Снежана обычно любила воду и любила плескаться, но сегодня сидела тихая и даже не обращала внимания на свою любимую облачную пену и на плавающих вокруг резиновых уточек и кроликов. Она смотрела на меня, в ее взгляде читался немой вопрос, а я чувствовала себя трусихой. Самой большой трусихой в мире.

Как она воспримет? Поймет ли? Как это вообще на ней отразится, она же совсем малышка!

Что, если она меня возненавидит?

Мои страдания прервал не кто иной, как Богдан. Он буквально ворвался в ванную комнату: увидев его, Снежана пискнула, а я подскочила. Ничего ни сказать, ни сделать не успела, Богдан уже подлетел к дочери, вглядываясь в ее лицо.

– Все хорошо? Они ничего тебе не повредили?

Глаза у Снежаны стали как блюдечки, и в этот момент я опомнилась.

– Богдан! – коснулась ладонью его плеча. – Богдан, она девочка!

Он сверкнул на меня глазами.

– А ты мужчина, – я понизила голос. – Так что или иди за ширму, или за дверь.

– Мирон и Матвей…

– С ней все в порядке, – успокоила его я. – Она просто испугалась. Сейчас все хорошо, я с ней поговорю и уложу спать. Давай не будем добавлять ей впечатлений. По крайней мере, не сегодня.

В его глазах я буквально прочла мысль «она и моя дочь тоже», но не стала ничего говорить. Просто взглядом указала ему на дверь, и, как ни странно, он подчинился. Его визит придал мне сил и добавил смелости. В том, что рассказать о его отцовстве надо в его присутствии, я не сомневалась, а вот кое о чем другом… пожалуй, придется мне одной.

– Мальчики не хотели тебя обидеть. Им просто очень больно сейчас, – сказала я дочери, поглаживая ее по мокрым волосам. – Когда нам больно, мы делаем больно другим. Порой, сами того не осознавая, порой намеренно.

– Зачем?

– Чтобы эта боль стала слабее. Нам кажется, если мы переложим ее на кого-то или что кому-то будет так же больно, как нам, то это уменьшит наши страдания. Но это не так. К сожалению, далеко не все это понимают и умеют с этим справляться.

– Но ты же умеешь!

Если бы.

– Не всегда, – я заглянула дочери в глаза. – Мне доводилось говорить жестокие слова и ранить людей, потому что я боялась сама, потому что мне было больно, страшно…

Я до сих пор помнила те ночи, когда еще не обрела уверенность в своей магии, когда просыпалась и лежала, глядя в потолок или в стену. Слез во мне уже не осталось, или же они были запечатаны так глубоко, что прорваться у них не было никакой возможности. Зато дрожь по телу и осознание того, что я падаю в бесконечную черную бездну, которой нет ни конца и края, осознание, что я в ситуации, из которой нет выхода, шло по коже морозом. Потом я научилась с этим жить, подружилась с магией, но это не значит, что таких ночей не стало. Просто их стало меньше.

– И ты обижала других незаслуженно? Что было потом?

Я улыбнулась.

– Это слишком долгий разговор, Снежинка. Скажу только одно, счастья мне это не принесло. Злые слова, злые поступки никогда не приносят счастья. Так же, как и затаенная обида, она ложится на сердце тяжестью и превращает его в камень.

– А когда обижали тебя? Что ты делала тогда?

Снежана сжала кулачки и нахмурилась.

– Потому что сейчас я хочу их стукнуть! Так стукнуть, чтобы им стало больно!

– Я тоже хочу их стукнуть, – призналась я. – Но, как я уже сказала, счастливее от этого мы с тобой не станем.

– Я стану, – уверенно сказала дочь.

– Тебе это просто так кажется. Сейчас. Поверь мне, чужие слезы, особенно слезы друзей, бьют по сердцу еще больнее, чем свои.

Она нахмурилась еще сильнее, у нее задрожали губы.

– Я все равно хочу их стукнуть! Почему они сказали, что нам место в грязи?

Я вздохнула.

– Потому что они считают, что я разрушила их семью. Бестиари Велимирская собирается уйти в монастырь, Мирон и Матвей считают, что это из-за меня.

– Но это не так?

Как же сложно говорить с маленькой девочкой на взрослые темы!

– Не так. Мы ответственны только за себя и за своих маленьких детей, Снежана. Но мы не несем ответственность за действия других взрослых людей. Потому что их выбор – это всегда только их выбор.

– Я все равно их стукну, – сообщила дочь. – Дождусь, когда они меньше всего будут этого ждать, и стукну! Больно! По темечку!

Я поняла, что продолжать этот разговор бессмысленно, но у меня хотя бы полегчало на сердце. В конце концов, сегодня можно выдохнуть, а завтра… будет завтра. К тому же, я была уверена, что утром Снежана сама передумает драться, особенно если близнецы перед ней извинятся. Дочь унаследовала импульсивность и горячность Богдана, но и мою отходчивость тоже. В том, что они извинятся, сомнений не было: я не видела Богдана в такой ярости уже очень давно.

– Обещай, что подумаешь перед тем, как это делать, – все-таки сказала я.

– Это как?

– Например, захочется стукнуть Мирона или Матвея, но ты на мгновение задумаешься – правда ли тебе хочется именно этого.

– Правда, – не задумываясь, ответила Снежана. – Они обидели тебя!

На сердце, несмотря на все, стало очень тепло. Я знала, что дочь ко мне относится очень трепетно, но сейчас это прозвучало так проникновенно, так гневно – устами ребенка, это ее желание защищать меня вышло настолько трогательным, что я невольно улыбнулась.

– Люблю тебя родная, – сказала я и поцеловала ее в лобик. – А теперь давай искупаемся, высушим волосы и пойдем спать.

В своих предположениях я оказалась права: после всех впечатлений и насыщенного дня Снежана заснула, едва щечка коснулась подушки. Я же кивнула Зарине,