учеными, продвигающими концепции нихондзинрон или проповедуют опасные националистические идеи японской исключительности[167].

Я опасаюсь, что ёкаи могут использоваться в качестве примера особого японского духа или способа интерпретации мира. Эта книга была написана отчасти для того, чтобы показать, что загадочные существа японского фольклора, когда мы знакомимся с их историей и культурным контекстом, перестают быть такими уж загадочными. Как только мы немного узнаём их предысторию, они становятся вполне объяснимы. Правда ли, что в Японии больше монстров (или же они более странные), чем в других культурах? На этот вопрос нет простого ответа, кроме, пожалуй, «в двух словах не расскажешь». Ёкаи в равной степени связаны как с исконными верованиями в ками, так и с обменом идеями (и языками) с другими культурами, особенно распространенными в Китае и на Корейском полуострове. И продолжающееся распространение ёкаев сегодня подпитывается не столько неизбывными древними культурными верованиями, сколько динамичной и ультрасовременной медиаиндустрией. Более того, как я уже говорил, мы можем уверенно обозначить нескольких выдающихся исторических личностей, которые поддерживали жизнь ёкаев и их процветание в народном воображении.

В свете этого важно ненадолго обратиться к более широкой картине. Несмотря на то что ёкаи ассоциируются с японской культурой, они всегда были частью и мировой культуры. Страхи, стремления и творчество, лежащие в основе их создания, — черты, присущие людям по всему миру. Некоторые ёкаи имеют параллели с монстрами из других культур, но даже те, которые считаются исключительными для Японии, также сформировались под влиянием других мест. История религии, эстетики или философии Японии — это история обмена, как и история японских ёкаев. Неслучайно, что почти каждая статья в «Трех мирах» о существах, похожих на ёкаев, ссылается на более ранние китайские тексты, а те, в свою очередь, — на тексты из других частей света. Как и любой фольклор, ёкаи путешествуют во времени и пространстве.

Но, конечно, сегодня все в мире еще более тесно связано, а идеи и образы распространяются еще легче (и быстрее). Ёкаи «расцвели» в современных медиа, распространяясь в интернете, аниме и компьютерных играх. Отчасти это связано с транснациональными коммерческими интересами: например, аниме «Студии Гибли», переводы, такие как «Нурарихён-но Маго», и блокбастерные медиафраншизы, такие как «Истребитель демонов», приносят доход, опираясь на культурный капитал японского сверхъестественного.

Однако, возможно, еще более интересно неформальное народное творчество, на которое вдохновляют ёкаи. На их основе создано множество ролевых игр и даже публичных художественных выставок «оригинальных» ёкаев. Беглый взгляд на DeviantART.com обнаружит тысячи их изображений, созданных художниками со всего мира. В 2011 году американский художник Мэтью Мейер с помощью Kickstarter собрал более 18 тысяч долларов (хотя целью было всего две тысячи) для публикации книги The Night Parade of One Hundred Demons, основанной на идее хякки ягё. С тех пор он опубликовал еще три тома, стильно иллюстрированных, энциклопедичных и пользующихся огромным успехом[168]. Это всего лишь один пример, но очевидно, что многие интересуются ёкаями, и также очевидно, что ёкаи — часть мировой культуры. Впору задуматься, стоит ли нам вообще называть их японскими.

Но что значит появление ёкаев в новых местах? В послевоенной Японии ёкаи стали ностальгическими символами воображаемых, более невинных времен. Могут ли они сегодня действовать в таком же ностальгическом ключе, но отражая стремление людей в далеких странах к воображаемому месту под названием Япония, «иному миру», где все еще обитают таинственные или «причудливые» существа? В любом случае, где бы ни обнаружились ёкаи, они говорят о какой-то потребности. Они что-то значат. Что возвращает меня к идее языка.

Возвращаясь к языку ёкаев

Ранее в этой книге я предложил, что ёкаи начинаются там, где заканчивается язык. Позвольте внести поправку. Безусловно, процесс создания ёкаев начинается с потребности выразить то, для чего слов нет; он возникает из апории, лакуны в языке. Но постепенно абстрактные явления превращаются в конкретных существ. Или же кто-то придумывает ёкая, дав ему название и описав форму, особенности и поведение. Так или иначе, названные и идентифицированные, эти существа теперь могут, как и другие слова, быть помещены на соответствующее место в словаре и перечислены вместе с другими ёкаями. Теперь это элемент речи.

В детстве, в Нью-Йорке, один из моих самых близких друзей был родом из Японии. Однажды в первом классе мы были соседями по парте и с удовольствием рисовали «монстров». Не помню подробностей, кроме того, что мы устроили дружеское соревнование по созданию все более странных существ и смеялись, пока учитель не велел нам вести себя тихо. Но самое главное, я помню, что этот опыт укрепил нашу дружбу. Оглядываясь сейчас, я понимаю, что, добавляя детали к изображениям друг друга и придумывая новые комбинации и необычные формы, мы использовали монстров для коммуникации, которая выходила за рамки имеющихся в нашем распоряжении слов.

Таким образом, в некотором смысле создание ёкаев — это создание языка с грамматикой, лексикой и даже местными диалектами. Как и во все языки, в него постоянно добавляются новые слова, чтобы соответствовать возникающим потребностям выражать новые идеи или по-новому говорить о старом. Он постоянно меняется по мере того, как ему обучаются новые люди. В конечном счете язык ёкаев позволяет нам говорить о самых сокровенных верованиях, о страхах и желаниях, об обыденном и глупом. Если раньше ёкаи возникали для заполнения языковых лакун, для описания необъяснимого, то теперь мы также ищем способы описать ёкаев в их самых разных проявлениях. И по мере того как мы изучаем язык ёкаев: расшифровываем различные символы, из которых он состоит, и добавляем к нему новые слова, — мы слышим голоса людей, живших в ином мире прошлого, и направляем собственные голоса в иной мир будущего.

Часть II. Свод ёкаев

Мы переплетаем книги: располагаем страницы в определенном порядке и сшиваем или склеиваем вдоль корешка, чтобы их нельзя было вынуть или перемешать. И в отличие от иллюстрированного свитка, к отдельной странице книги, а также к словам и изображениям, напечатанным на ней, можно получить доступ в любой момент, не просматривая то, что находится перед ней. То есть несмотря на то, что страницы расположены последовательно, их можно открывать и читать произвольно. Подобная книга называется кодексом, который, по более простому определению, является «собранием листов из любого материала, сложенных вдвое и скрепленных вместе сзади или на корешке и обычно защищенных обложкой»[169]. В период Эдо кодекс стал самым популярным письменным носителем информации в расцветающей городской грамотной среде.

Насколько нам известно, Торияма Сэкиэн был первым, кто поместил